Отзывы туристов о путешествиях

Побывал — поделись впечатлениями!

Черногория, Прчань, вид с балкона
Главная >> США >> Похождения по Америке — продолжение >> Страница 4


Забронируй отель в США по лучшей цене!

Система бесплатного бронирования гостиниц online

Похождения по Америке — продолжение

США

Первый день пребывания на американской земле чуть не обернулся для меня трагедией. Оказалось, что в доме, куда я попал (как, впрочем, и в большинстве домов истинных американцев) не держат черный кофе, считая этот напиток «черной смертью».У нас настоящий кофе, что добывают из кофейных зерен, перемалывают, затем кипятят в турке на медленном огне, внимательно наблюдая за поднимающейся пеной, и лишь за секунду до того, как он готов «убежать», снимают посудину с огня. Прежде чем насладиться самим напитком, успеваешь ублажить свое обоняние теми ароматами, что исходят от сосуда, в котором готовится это божественный напиток, завезенный в Европу с Востока несколько веков назад. Могущественная Америка в погоне за здоровьем пьет растворимый кофе, чаще всего к тому же и без кофеина. Честно говоря, большей мерзости, чем американский растворимый кофе, я в своей жизни не пробовал. Счастье, что есть в Нью-Йорке Брайтон Бич. Туда-то мы и отправились в первую очередь. Можно сказать, мы вышли на «кофейную прогулку». Если вы помните одесский привоз 70-х годов, то попав сюда, бысто убедитесь, что с тех пор здесь мало что изменилось. Разве что большой южный рынок поменял прописку и переселился с теплого черноморского побережья на берег Атлантического океана, «изменив» европейскому континенту ради американскогого материка. Все остальное осталось точно таким, каким было 30 лет назад в Одессе.

С обеих сторон этот бульвар, в середине которого над головой на мосту грохочет подземка, утыкан магазинами: гастрономы, лавки овощников, лавочки, торгующие свежими горячими пирожками с любой начинкой, мороженым самых немыслимых вкусов и расцветок, пивом, соками, минеральной водой и, естественно, водкой в закрытой таре и на разлив. Здесь даже можно найти место, где из свежесмолотых кофейных зерен тебе приготовят двойной эспрессо. Не такой, конечно, как в Бразилии или Аргентине, но тоже довольно сносный. На этот раз я не поддался на тетины уговоры «отведать пряника» (3—4 этажного торта, где не видно коржей из-за обилия наваленного на них крема) и с удовольствием выпил свой двойной эспрессо под сигаретку.Кроме магазинов Брайтон Бич усеян ресторанами, ресторанчиками, кафушками и забегаловками на любой вкус и карман. Весь этот огромный пищеблок объединяет в одно целое один-единственный фактор: держат их бывшие советские люди, а посещает, в основном, русскоязычная публика. Бросаются в глаза рекламы магазинов «Все за 99 центов». Огромный плакат, протянутый во всю ширину улицы, оповещает, что именно здесь находится театральная касса, торгующяя билетами на представления исключительно русских коллективов и сольные вечера известных артистов, выступающих по-русски (как местных, так и заезжих). Но главное — публика. Не людьми, не горожанами, не гражданами, а именно публикой называли в Одессе толпы одесситов, целыми днями фланирующих взад-вперед по Дерибасовской и Приморскому бульвару. Та же публика, лишь лет на 20—30 постаревшая, в большинстве своем уже не передвигающаяся без посторонней помощи либо мирно отдыхает в своих креслах-каталках, либо дремлет на лавочках на солнышке на побережье океана под присмотром сиделок. Несмотря на явные физические недостатки и ограничения, жизнь в глазах этих людей вовсе не теплится, а, напротив, бьет ключом. С жаром и южным темпераметром (естественно по-русски с одесско-еврейским акцентом) здесь говорят «за политику». Правда, здесь эти проблемы по большей части сведены даже не до масштабов Нью-Йорка, а не выходят за пределы Брайтона, но от этого они не становятся менее острыми и насущными. (Помните «пикейные жилеты» у Ильфа и Петрова в «Золотом теленке», которые «мыли косточки» французскому президенту?) Возможно, те, кого я встретил сегодня на Брайтон Бич, являются их прямыми потомками.

По дороге домой проезжаем через Боро Парк, еще один еврейский район Нью-Йорка. Сегодня суббота. Здесь тихо и безлюдно. Все закрыто. Евреи молятся. А помолившись, торжественно и чинно прогуливаются семьями по широким проспектам этого богатого еврейского квартала. (По внешнему виду особняков и маркам припаркованных автомобилей никак не скажешь, что их владельцы живут в бедности. Тем не менее, у меня лично это место вызвало ощущение хоть и благополучного, но гетто).

Но всему в жизни, даже силам улитки, в какой-то момент приходит конец. Недоспанные часы, помноженные на количество выпитого и съеденного за последние сутки, способны свалить с ног даже мучилера-пенсионера. К восьми вечера лично мне стало ясно, что если так будет продолжаться дальше, никакого Нью-Йорка мне не видать. Дай бог, не опоздать на самолет домой.

* * *
Глава двадцать шестая. По Нью-Йорку на своих двоих.
(7 — 9.02.05).

Хорошо спится на мягкой постели в тепле в маленькой комнате за закрытыми дверьми, а не полусидя в автобусе, или в аэроплане не умывшись и не раздевшись. Где-то там, далеко, в соседней комнате, идет задушевный разговор. Хозяин на пару с родственником уговаривают«гордого потомка ацтеков» быть податливее. На утро выяснилось, что литровая посуда с текилой в форме мексиканца в широкополом сомбрероопустошилась довольно быстро, соблазнив и прихватив с собой и сестренку-малолетку «текилочку». В отличии от старшего братца, она героически сопротивлялась и отдалась лишь по плечики. Я не был ни свидетелем, ни участником этого, лишь слышал рассказ очевидца, моего верного спутника-мучилера. Он, вернувшись поздно ночью домой с гулянки, обнаружил под столом труп «мексиканца» и бросился на выручку сестрице-«текилочке». «Видишь, как хорошо, что взяли еще одну про запас» — гордо сказал мне сын на утро, указывая на початую вторую бутылку текилы.

Сегодня меня выводят «в свет». Мой сын очень надеется, что я и Нью-Йорк понравимся друг другу. Ему искренне этого хочется, ибо сам он очень любит этот город, считая его самым необычным, интересным и привлекательным на Земле. Уже куплен многоразовый билет в метро, и мы уходим «под землю». Метро Нью-Йорка мало похоже на те «подземки», что знакомы мне по другим большим городам. Здесь нет ни помпезных излишеств (как это имеет место в городах бывшего СССР), и, вообще, никакой архитектуры, ни глубоких эскалаторов. Спустившись по плохо освещенной лестнице, через десяток ступенек попадаешь на станцию, где грохочут поезда. Специальные мосты, по которым снуют эти составы, нависают над городом, создавая ощущение большого вокзала, где жизнь не затихает ни на минуту. На удивление, нью-йоркская подземка — надземка относительно чистая, не оккупированная бомжами и нищими и безопасна для пассажиров. (Это плоды усилий последнего мэра Нью -Йорка Р. Джулиани.) Тем не менее, рекомендуется, чтобы в час пик фотоаппаратура не болталась свободно, а была бы переброшена через плечо и прижата к животу. Да и кошелек лучше не таскать в кармане куртки. Собственно, ничего особенного — все так же, как в любом метро обычного большого города.

Кого можно встретить в нью-йоркском метрополитене? Кого угодно… Жизнь, как известно, полна неожиданностей, сюрпризов и непредсказуемых ситуаций… По официальным данным население Нью-Йорка составляет 8 миллионов человек. По тем же статистическим отчетам в городе обитает еще около 8 миллионов нелегалов. Добавьте к этому еще как минимум 1,5—2 миллиона туристов, что ежедневно налетают на город, как саранча. А теперь путем простых арифметических действий попытайтесь вычислить сами, какова вероятность встретить в нью-йоркской подземке в час пик знакомого человека. Тем более, с которым не виделся не один год. Втиснувшись в набитый до отказа вагон метро, попытались занять такую позицию, чтобы нас кантовали как можно меньше и не со всех четырех сторон. Путь был неблизкий. Чтобы попасть из Бруклина в Центральный парк следовало провести под землей как минимум минут 40—50. На каком-то этапе в вагоне освободилась скамейка, и мы устроились почти комфортно. На соседней лавке сидела пара молодых людей и о чем-то тихо беседовали между собой. В какой-то момент юноша поднял глаза, с минуту изучал наши физиономии, затем обратился к нам на чистом русском языке:

 — Простите, вы случайно не из Израиля?
Получив утвердительный ответ, задал следующий вопрос:
 — Вас зовут Виктор?
Ответ, как ни странно, вновь оказался положительным. Тогда совсем расхрабрившись, заявил:
 — Мы с вами знакомы, я бывал у вас дома.
Очевидно, не встретив радости и поддержки в моих глазах, пояснил:
 — Я — Сергей. Бывал у вас дома, когда учился в Израиле по программе молодых репатриантов. Затем он назвал свою фамилию, и все моментально встало на свои места.

С этим юношей мы действительно были знакомы. Правда, в период наших непродолжительных контактов он был лет на 7—8 моложе. А в возрасте 23—25 лет это существенная разница. Отучившись в Израиле, Сергей уехал в Беларусь. Затем перебрался к деду в США, где продолжил обучение и получил первую степень по социологии. Сейчас он женат, работает социальным работником. Занимается (как он сам выразился) реабилитацией социально незащищенных слоев населения. Обменявшись новостями, мы разбежались в разные стороны, каждый по своим делам. Не суть важно о чем шла речь в нашей беседе, важен сам факт случайной встречи в таком огромном муравейнике, как Нью-Йорк. Просто интересно, как маленький эпизод из жизни «Большого Яблока».

До конечной цели нашего следования мы добрались без приключений. Пройдя несколько десятков шагов после выхода из подземки, оказались у входа в музей Гогенгайм. Музей этот славится не столько своей постоянной экспозицией, сколько передвижными выставками, которые привозят сюда со всего света. Сегодня здесь нас «потчуют» ацтеками. Большая и богатая экспозиция древней культуры ацтеков подобрана со вкусом и знанием дела. 4 часа, проведенные в залах музея, восполнили пробелы в нашем мексиканском образовании. Подобранные по четкой системе, научно обработанные и выставленные в залах музея, археологические находки того древнего периода прекрасно сочетаются для нас с уже виденным на местности на раскопках древних городов ацтеков, спрятанных в мексиканских и гватемальских джунглях. В залах музея каждый экспонат блестит и сверкает. Не то что там, среди развалин, в пыли и плесени. Однако, не побывав там, откуда пришли эти бесценные памятники древней культуры, нельзя до конца насладиться коллекцией музея. В какой-то мере жалко, что эти уникальные экспонаты культуры ацтеков «проживают» здесь, под крышей нью-йоркского музея, а не на своей археологической родине. С другой стороны, то, что разбросано по джунглям, хватит еще не на один музей. Здесь же эти бесценные сокровища, олицетворяющие культуру предков, доступны всем тем, для кого по каким-то причинам недоступны джунгли. Так что деление, можно считать, приближается к справедливому. Для таких же, как мы, мучилеров, эта выставка как нельзя более удачно дополнила пазель впечатлений и знаний о культуре, быте и, вообще, жизни ацтеков, инков и мая.

Я никогда не соглашусь с формулировкой «справедливое деление» в отношении того, что касается собрания художественных ценностей в американских музеях. Музей Гогенгайм много лет позволял себе отбирать все самое лучшее вне зависимости от того, где это лучшее находилось прежде. «Агенты по искусству» из США десятилетиями шныряли по всему свету, выискивая любое полотно, скульптуру, рисунок и все мало-мальски ценное, что попадется под руку. Начало этому положили американские коммивояжеры, что стояли за спиной у нищих и полуголодных французских импрессионистов, скупая на корню за бесценок порой еще не написанные работы. Нежная дружба между миллионером Арманом Хаммером и вождем мирового пролетариата резко пополнила американскую сокровищницу произведений искусства. Последний беззастенчиво оббирал им же «освобожденный» русский народ и продавал награбленное «на сторону». Арман Хаммер был именно тем человеком, кто «случайно» оказался там, «на стороне». От личного друга товарища Ленина в послереволюционную Россию тонкой струйкой потекла так необходимая стране гуманитарная помощь. На Запад же заструился тоже неширокий ручеек «благодарности». Деньги в этих сделках, скорее всего, не участвовали.А если и были в обороте, то исключительно царские золотые червонцы, известные и уважаемые всеми торговыми домами и банками мира. (Кому нужен бумажный мусор, ежедневно печатающийся во все возрастающем количестве чуть ли не на оберточной бумаге и так же молниеносно обесценивающийся). Как между любыми двумя честными мафиози, сделки происходили без свидетелей, документов об этих соглашениях в архивах не сыщешь. Можно пофантазировать, как договора скреплялись лишь рукопожатием и поднятым в воздух бокалом шампанского «За успех нашего предприятия!». Эта торговля шла «баш на баш». (Как сказали бы сегодняшние постперестроечные российские бизнесмены, здесь речь идет о бартерной сделке. Но ни Арманд Хаммер, ни товарищ Ленин в то время такого мудреного слова не знали).

Итак, бартер 20-х годов прошлого столетия: «Ты нам вагон пшеницы, мы тебе Василия Кандинского». Не собственной персоной, а так, его мазню. Нам, пролетариям, неинтересную, непонятную и абсолютно ненужную. Не только ненужную, а даже в чем-то вредную, разлагающую.«В одной связке шли французы — импрессионисты из богатейших собраний русских купцов. А он, дурак, готов брать да брать, и не как все культурные люди, в рамках, чтобы сразу повесить в спальне над кроватью, а вообще без рамок, без подрамников. Просто голые холсты, свернутые в трубочку. Смех, да и только! (Мы же этими рамами еще буржуйку протопить сможем. Опять же польза от капиталиста!) Сколько там в кремлевских и прочих подвалах и чуланах валялось тех, кого раньше называли «авангардистами». Они тоже неплохо шли в рассчет за так необходимые молодой Советской Республике сельхозтехнику, станки для тяжелой индустрии и прочие товары первой и не первой необходимости. (Можно, конечно, расплатиться и икоркой паюсной, балычком, и осетринкой, да шкурками соболиными, но жалко: самим хочется вкусно кушать, тепло и красиво одеваться). А пейзажей с березками и грачами хватает, всяких там кругов, квадратов, кубиков, что где-то там, за океаном, называют искусством, хоть отбавляй.

* * *
И на поездки в далека —
Навек, бесповоротно —
Угодники идут легко,
Пророки — неохотно.
(В.Высоцкий. «Случай на таможне»).

И оптом и в розницу, неважно, но, как ни странно, хорошо идут у них на Западе лики «наших» святых. Не всегда даже и полированные, зачастую изрядно потемневшие от времени и копоти лампадок, доски. Их удобно изымать под видом антирелигиозной пропаганды по сельским избам. Добровольно, конечно, не несут, но и не сильно буянят, когда комсомольцы сдирают со стены грустные образины, что провисели там не один десяток (а порой и не одну сотню) лет. Знают, если сильно будут возмущаться, то можно за какого-нибудь там святого самому стать великомучеником, и бысто найти свой конец на лесоповале. Дерево у икон сухое, горит хорошо. Но, к сожалению, нельзя топить ими «буржуйку». Вместо того, чтобы пускать иконы на дрова, следует выполнять указание «лично товарища Ленина» и сдавать все в какой-то там «фонд борьбы с Господом Богом». А дальше господин Хаммер, личный друг товарища Ленина, и иже с ним, облегчал судьбу этим пророкам и угодникам, увозя их пароходами за океан.

Но это была еще не апогей трансфера мирового искусства в Америку. Шли годы. Наступила эпоха военных конфликтов. Пока еще это были только локальные войны в разных уголках Европы, которые то затихали, то разгорались с новой силой. Для думающей части населения Германии было ясно, что приход Гитлера к власти ничем хорошим для их страны закончиться не может. Немецкие евреи первыми почувствовали это на своей шкуре и стали искать убежища, преимущественно за океаном.

Эммигранты нередко привозили с собой бесценные творения великих мастеров, которые шли с молотка на аукционах, пополняя тем самым частные коллекции американских миллионеров и собрания музеев. Как только первый ручеек спасенных человеческих жизней потянулся из Европы в США, параллельно из Америки в Европу устремились коммивояжеры от искусства. Результатом их активной «творческой» деятельности на территории Польши, Чехии, Франции, СССР и других, частично или полностью оккупированных нацистами стран стали новые поступления бесценных полотен мировых мастеров в собрания музеев и частные коллекции Америки. В результате массового геноцида, который нацисты планомерно осуществляли в Европе на протяжении 6 лет Второй мировой войны, в США скопились несметные богатства. Когда в небе над страной не летают вражеские самолеты, а на головы мирных жителей не падают бомбы, когда города и села не обстреливаются прямой наводкой с суши и с моря, а по дорогам не бредут толпы лишенных крова людей, мрущих как мухи от голода и болезней, можно взять на себя роль спасителя мировой культуры. Нельзя не признать тот факт, что если бы полотна больших европейских мастеров не уплыли бы за океан (в прямом и переносном смысле), они, скорее всего, навечно сгинули бы в огне европейского военного пожарища. Так по всему выходит, что нам, сегодняшним созерцателям, остается лишь поклониться в ножки великой Америке за тот вклад, что она внесла в спасение ценностей мировой культуры.

Гуляя с сыном по залам Гогенгаймского, а через несколько дней и Метрополитенского музеев, я тихо бесился. Обо всем, что собрано в этих музеях, я знал и раньше по альбомам и каталогам. Сейчас же увидел это впервые в оригинале своими глазами. За наглость американцев, считающих содержимое своих музеев своим национальным достоянием, хотелось схватить первого попавшегося из них за грудки и долго трясти, пока даже куцым американским мозгам не станет ясно, что красть грешно. Наглядно объяснять, пока не имеющие под собой никакой конкретной основы раздутые сверх меры национальная гордость и чванливость гражданина Америки не расколются о булыжники мировой истории. Попытался объяснить причину своего такого отритцательно-воинственного отношения ко всему окружающему сыну, но, думаю, успеха не добился.

 — Пока они висят здесь, их каждый может увидеть — резонно заявил он. — А так еще неизвестно, как сложилась бы их судьба, если бы эти полотна остались в Европе. Возразить на это что-либо трудно. По логике все правильно, все сходится, с эмоциями же все значительно сложнее. Хочется больно покусать первого попавшегося американца за все спасенное человечество. Но это уже мои личные проблемы.

* * *
Потом был вечер на Бродвее. Ярко вспыхивающие миллионами разноцветных огней многометровые рекламы этого нью-йоркского квартала были для советского кинозрителя символом разлагающегося Запада и загнивающего капитализма в течение всей второй половины 20-го века. Тогда это выглядело чем-то абсолютно недоступным, малореальным, как картинки из жизни другой планеты. Сегодня, когда с тех пор прошло более 30-ти лет, когда километраж моих путешествий из года в год неустанно возрастает, а число «белых пятен» на Земле ежегодно уменьшается, эти бродвейские огни воспринимаются по-иному. Реклама на Бродвее не хуже(да, собственно, и не лучше), чем в Токио, Лондоне, Париже или в любом другом крупном городе мира. Американская рекламная девица, поливающая себя последним достижением парфюмерии, на мой взгляд, не столь привлекательна, как парижанка. Непомерно большие рекламы бродвейских театров не могут затмить собой воспоминаний о лондонской театральной жизни. И тем не менее, сегодня вечером мы отдаем причитающуюся им долю уважения.

Мюзикл «Чикаго» смотрен уже неоднократно. Но мне ни разу не доводилось видеть эту постановку «в живую». Сегодня нам предстоит созерцать это музыкальное шоу на сцене одного из бродвейских театров. Постановка идет здесь уже не первый год, а по сему обкатана идеально. Надо отдать должное мастерству музыкантов, сценическим эффектам, декорациям, костюмам — все выполнено на широкую ногу, по-американски. Смотреть этот типичный продукт бродвейского искусства легко и приятно. Но не более того. «Чикаго» на Бродвее не вызывает того наслаждения и восторга, как, скажем, «Мисс Сайгон», или «Отверженные» в постановке лондонских театров. Возможно еще и потому, что тогда, много лет назад, это были наши первые мюзиклы, сейчас же это всего лишь еще один хорошо поставленный музыкальный спектакль. Главной заслугой режиссера здесь является высокая техника, вышколенность и безупречный автоматизм всех участниц кардебалета. Чести выступать в мюзик — холле удостаиваются единицы из тысяч претенденток. Забегая на сутки вперед скажу, что посещение постановки «Богема» в нью-йорксой Метрополитен Опере в отличие от бродвейского мюзикла лично для меня было настоящим праздником большого искусства. Давно не доводилось наслаждаться так мастерски поставленной оперой. Музыканты извлекают из своих инструментов звуки так, что последние, покружив под потолком, медленно опускаются на зрителя с небес, полностью очаровывая его. Наверное это и есть настоящее, истинное искусство, способное очистить и облагородить душу.

Чтобы завершить отчет о нашей культурной программе в Нью-Йорке, скажу пару слов о Музее Природы и Естественных Наук, что расположен по соседству с музеем «Метрополитен». Как и все в Америке, он огромен. Нет сомнения, что музей богат и разнообразен своей экспозицией. Многочисленные залы, заполненные саркофагами, египетскими мумиями, экспонатами, представляющими культуру и искусство древнего Востока и прочих экзотических точек Земли, привлекают немало посетителей. Гуляя по залам музея, мы в очередной раз встретились здесь и с ацтеками, ставшими для нас уже почти родственниками. Огромная галерея увешана и уставлена скелетами динозавров, воссозданных по найденным в разных уголках планеты останкам.

Способные много миллионов лет назад двигаться по суше, плавать по воде. Под водой и летать по воздуху. Различные виды этих ископаемых животных и сегодня производят сильное впечатление на посетителей и позволяют лучше понять процесс зарождения и эволюции жизни на Земле. Не имея точных статистических данных, не могу утверждать, насколько этот нью-йоркский Музей Природы богаче или беднее по числу экспонатов Британского Музея в Лондоне. Одно несомненно, что в отделе истории развития жизни на Земле, эволюции человека и, вообще, изучения всего, что связано с естественными науками, Британский Музей даст фору многим музеям мира, думаю, что и нью-йоркскому в том числе.

Длинная анфилада выставочных залов посвящена достижениям США в освоении космоса. Здесь собраны модели первых американских спутников Земли, космические корабли, на которых американские астронавты бороздили Вселенную, выходили в черный космос и высаживались на Луну. Привлекают своей наглядностью модели нашей Солнечной Системы и других космических миров. Встав на «обычные» электронные весы, можно узнать свой вес на Солнце, на Луне и на Комете Галлилея. Познаниям человека нет предела. Его стремление получше узнать окружающий мир и заставить природу служить себе не имеет границ. К сожалению, нередко это чистое научное увлечение пытливого ума ученого используется одним человеком во вред большинству. Тогда не берутся в расчет никакие научные доводы и предостережения о возможности экологических катастроф и, вообще, трезвый разум отступает, задавленный алчностью наживы и желанием безраздельно властвовать на планете. В итоге, чтобы увидеть чистый, неотравленный человеком животный мир, необходимо проделать путь на Галапагос, а неразрушенные и нерастасканные древности пока еще можно встретить лишь в джунглях Мексики или Гватемалы.

* * *
Семейно- водочная эпопея Или «Русская зима» в Нью-Йорке.
(Еще одно лирическое отступление)
(10 -13.02.05).

Не квасом Земля полита,
 В каких, не считай, краях

Поллитра всегда поллитра
И стоит везде трояк.
(А. Галич.)
«Баллада о том, как нужно пить на троих».

Глядя на календарь, не можешь не согласится с фактом, что в северном полушарии земного шара зима в разгаре. Прекрасные иллюстрации к этой аксиоме ежевечерне поставляет любая программа теленовостей и свежая газета. Хотя головой и понимаешь, что все верно, на экваторе эта информация воспринимается абстрактно, как что-то не имеющее к тебе лично прямого отношения. Если бы у нас была возможность провести в районе экватора еще как минимум два месяца, эти телекартинки так и остались бы для нас иллюстрациями к чужой жизни. Поскольку на каком-то этапе зона экватора стала стремительно уходить из-под ног, пришлось повнимательнее прислушаться к прогнозам синоптиков, вещающих с американских телеэкранов о положении дел на северо-американском континенте.

А прогнозы эти мало радовали ум и сердце, и уж вовсе не грели душу. Напротив, даже не вникая в то, о чем рассказывает ведущий, лишь пропустив через зрительную сферу картинки, отснятые прямо сейчас на улицах Нью-Йорка, чувствуешь, как тело от холода покрывается гусиной кожей, а душа сковывается льдом. Оттого, что у нас собой нет подходящей теплой одежды, на сердце становится еще холоднее и тревожнее. Мы ведь ехали в лето, и одеты были соответственно.

К счастью, пока мы догуливали последние денечки в Кито и Мехико, морозы в Нью-Йорке ослабли. В этом американском мегаполюсе мы с сыном материализовались, когда столбик термометра установился в районе нуля (не абсолютного, а всего лишь по Цельсию) с легкими ежедневными колебаниями на 2—3 градуса в ту или иную сторонру. Так что смерть от отморожения и общего переохлаждения организма в Нью-Йорке нам уже не грозила. В те дни, что над головой было голубое небо и яркое солнце, все вокруг выглядело празднично и нарядно. Солнечные лучи отражались в тысячах окон манхетенских небоскребов, играли на многометровых лицах рекламных девиц и согревали воздух. Приятно было посидеть на скамейке в парке, подставив лицо солнечным лучам, любуясь красотой города. Когда же день выдавался пасмурный и ветреный, настроение сразу опускалось ниже минимальной отметки. Все вокруг становилось серым, мерзким и противным, смог стелился над городом, затрудняя дыхание, прогоняя пешеходов с улиц. Те, кто не мог позволить себе в такие слякотные дни не вылазить из дому, стремились побыстрей преодолеть открытое пространство улицы и укрыться за дверьми подземки или в рабочих кабинетах. По окончанию рабочего дня город пустел непривычно быстро. Нью-йоркцы пересекали мокрые скользкие магистрали почти рысью и ныряли в свои теплые жилища, укрываясь там от городской непогоды до следующего утра.

Природа как бы специально распределила время, отпущенное нам с сыном на визит в Нью-Йорк таким образом, чтобы нам его хватило и на прогулки по городу и на посиделки в кругу семьи и друзей. В один из таких мокрых вечеров, когда время от времени в воздухе начинали кружить одинокие снежинки, но, сразу таяли, превращаясь в липкую грязь под ногами, друзья увезли нас к себе на виллу. Очень милая семейная пара жизнерадостных людей, до сих пор (по прошествии почти 30-ти лет супружества) живут душа в душу, нежно любят, заботятся и оберегают друг друга. Мы провели с ними прекрасный вечер, рассказывая о наших общих знакомых в Израиле и слушая, как растет их внук. Они «баба с дедом на полную ставку», обожают малыша и проводят с ним почти все свободное время. Беседа затянулась далеко за полночь. Насладившись вкусным ужином с хорошим бренди, мы отправились спать. Утром, получив «на вынос» еще бутылку, отправились в Бруклин. Здесь они держат посредническую контору, занимаются оформлением банковских ссуд для тех, кто желает приобрести недвижимость. Бизнес поставлен грамотно, а потому процветает.

Обедали мы в этот день вместе в ближайшей пельменной. Хорошо, когда можно получить вкусно приготовленую, свежую и качественную еду в общепите. Там, в бывшем СССР, такие понятия, как «вкусно» и» сеть общественного питания«были абсолютно несовместимы. В «русском» Нью-Йорке это вполне обычное явление. Тем более приятно, когда хозяин «столовки» обладает еще и незаурядным чувством юмора. На стенах пельменной развешаны лозунги и предупреждения, что были так типичны в Советской России доперестроечных времен. Тогда это казалось нам, советским людям, чем-то само собой разумеющимся, бесплатным приложением к твоей малосъедобной пайке. Сейчас эти старые призывы и запреты вызывают саркастическую улыбку и напоминают о том, как скудна и ограничена была наша жизнь в СССР в годы «развитого социализма». Думаю, самым блестящим изобретением советского дизайна предприятий общественного питания тех времен можно по праву считать большой плакат с портретом Ленина, на фоне революционного крейсера «Аврора», а под ним крупным шрифтом надпись: «Четверг — рыбный день». Горячие пельмени с перчиком и уксусом прекрасно идут под хорошо охлажденную русскую (сделанную в США) водочку. По мере их убывания в тарелке и снижения уровня водки в графине, погода за окном меняется к лучшему. К концу обеда, как это не покажется странным и мистическим, на короткое время сквозь низкие снежные тучи прорвалось солнце.

* * *
Сегодня на улице вновь пасмурно и ветрено. Утро мы проводим дома, уютно устроившись на кухне за чашкой кофе, купленного специально для нас. Ближе к обеду появляется наш гостеприимный хозяин и везет нас в баню. Для «русских» в Америке баня является одним из неотъемлемых удовольствий быта. Ее посещают примерно раз в неделю. Делается это обычно большой кампанией. На помывку уходит не один час. Это не просто процесс удаления грязи с кожных покровов. Баня — это нечто значительно большее. (Помните «Иронию судьбы или с легким паром» Эльдара Рязанова, где доктор Женя — Андрей Мягков — объясняет: «У нас есть традиция. Каждый год 31 декабря мы с друзьями ходим в баню»).

Баня в Бруклине — это больших размеров строение с прилегающей к нему территорией под открытым небом. Сухая и влажная сауны, плавательный бассейн, небольшой бассейн с холодной водой (как в финской бане), удобные лежаки в комнате отдыха, топчаны на улице для особо перегревшихся или любителей острых ощущений, и, как неотъемлемая часть удовольствия, маленький ресторанчик, где подают очень горячие блюда с очень холодной водочкой. Уважающий себя любитель бани всегда приходит на помывку со своим личным веником. Лучше всего, если веник сделан из свежих березовых веток. Здесь всегда есть банщик, который за умеренную мзду готов отхлестать тебя твоим же веником по филейным местам. Мы не пользовались услугами банщика, а сами хлестали друг друга от души. (Исходя из вышесказанного, сам по себе напрашивается мудрый вывод: в баню с недругами не ходить — забьют до смерти). Выскочив из парилки, я на секунду окунулся в маленький бассейн, где температура воды была чуть выше точки замерзания. Преодолев шок перепада температур, выскочил оттуда, как ошпаренный, и бегом назад в парилку греться. В тот момент это было страшно, зато потом стало очень приятно. Как прекрасно после парилки поплавать в бассейне, а затем вынести свое разгоряченное тело на свежий воздух и уложить на широкое теплое полотенце на топчане, ножки которого утопают в снегу.

 В обеденный «зал» можно заявиться прямо в плавках. Здесь тебя примут в любом виде и с удовольствием обслужат. Чем холоднее бутылка «Финляндии», выставленная на стол, тем податливее должно быть масло, что мажется на белый хлеб под красную икорку. Затем пышущее жаром блюдо с пельменями, что так же прекрасно гармонируют с еще не успевшей согреться водочкой. (Ведь всем известно, что теплую водку пить вредно, а, главное, противно). Потом заслуженный отдых, затем можно отправляться домой с чувством выполненного долга. Все-таки, как ни верти, очень нам повезло с погодой в Нью-Йорке и мы ее неплохо использовали.

Потом была еще обязательная программа: встречи с родственниками разной степени близости (как формального, так и душевного), вежливые беседы и фотографии на память. Но это уже к делу не относится. Я ведь пишу не справочник по генеологии, а свои впечатления о посещении американского континента.

Автор Виктор Бэн-Ари

Страницы: Предыдущая 1 2 3 4

| 02.02.2006 | Источник: 100 дорог |


Отправить комментарий