Отзывы туристов о путешествиях

Побывал — поделись впечатлениями!

Черногория, Прчань, вид с балкона
Главная >> Россия >> Котуй — загадочный и прекрасный. Часть 2 >> Страница 5


Забронируй отель в России по лучшей цене!

Система бесплатного бронирования гостиниц online

Котуй — загадочный и прекрасный. Часть 2

Россия

 В одном из перекатов Ряша снова умудрился потерять блесну, а к ней в придачу метров двадцать лесы. На его спиннинге её осталось совсем мало, и он начал клянчить лесу у Степаныча, который в этом сезоне ещё ни разу не пользовался своим рыболовным снаряжением.
Тот лаконично ему ответил.- Леса, есть, однако. Только она в мешочке, который находится в моём рюкзаке, который сейчас под твоей задницей.
Залезать в рюкзак, стянутый тугим капроновым шнуром, было совсем не просто, и Ряша мгновенно прекратил свои приставания.
Была уже половина шестого. Над тихо звенящими водами Котуя звучала прекрасная музыка Рахманинова. Мечтатель под её звучание совсем ушёл в себя и перестал грести. В такие минуты даже тайга меняла свой обычный облик и представала перед нами в необычном, сказочном обличии.
Шуршали, переговаривались, пели свои протяжные песни над Путораной изменчивые ветры, гоняли взад и вперёд облака и редкие дождички, которых эти края не видели почти всё нынешнее лето.
Затихли немногочисленные птицы, и даже рыбы в реке перестали охотиться за плывущими по поверхности комариными останками.
Река устремилась куда-то на юго-восток, что совершенно не согласовалось с нашей картой.
Впереди, точно по курсу перед нами открылся вид на горелую тайгу. 0на выделялась на фоне тёмной зелени фиолетово-чёрной окраской. Гарь была очень большой и тянулась куда-то к северу на многие километры.
Котуй, словно стараясь побыстрее миновать это унылое место, резво ускорил свой бег. Один перекат следовал за другим. Наши катамараны лихо неслись по течению, минуя многочисленные отмели и крутые зигзагообразные повороты.
Оставались позади лесистые островки, мелкие и глубокие проточки, каменистые косы. Как только стихал ветерок, мгновенно появлялись многочисленные пернатые. Сначала около лица начинали звонко переговариваться комары, а затем, словно маленькие вертолёты, на кожу опускалась мошка и молча начинала впиваться в питательный эпителий. Но снова налетал свежий ветерок и сдувал назойливых насекомых.
Наконец Котуй сделал совершенно невообразимый крутой зигзагообразный поворот, и слева от нас открылась дуга каменистой земляной косы, которая служила когда-то не то руслом пересохшей протоке, не то очередному притоку.
Сразу же за косой река сужалась метров до двадцати и образовывала шумный и бурный перекат, который прорывался сквозь шеренги громадных валунов, складывающих в этом месте оба берега Котуя. Правый берег, весь в нагромождениях крупных камней, полого уходил вдаль к таёжным зарослям, а левый — завершался крутым скальным отвесом, высотой метров в семь-восемь, сверху которого на совершенно ровном горизонтальном плато росла низкорослая и редкая лиственничная тайга.
Место было настолько необычным и красивым, что мы единодушно решили останавливаться на ночлег именно здесь. Прежде всего, мы, как и всегда, хватаемся за спиннинги пробуем Котуй на наличие тайменей.
Однако все наши старания остаются безрезультатными. Блёсны не привлекают не только тайменей, но даже щук и хариусов.
Сегодня река словно вымерла. За весь день нами был пойман всего один единственный хариус. Ребята всё еще надеются на успех, и продолжают заниматься своим безнадёжным делом, а я, отложив спиннинг в сторону, поднимаюсь вверх по обрывистому склону и углубляюсь в тайгу.
Ветер совсем стих, и зелёные лиственницы застыли в безмолвии. Тайга здесь была очень редкая и чистая.
Подлесок состоял из белоснежного ягеля, кустиков багульника, шиповника и голубики. Все они были настолько миниатюрны, что даже не верилось в реальность этих растений.
Высота кустиков шиповника была не более десяти сантиметров, а кустиков голубики и того меньше. Трогаю их руками и обнаруживаю под их крохотными листочками немногочисленные, но вполне обычные и очень спелые ягоды.
С опаской кладу в рот одну ягодку, разминаю её языком и тут же начинаю шарить по этому карликовому саду. Ягоды были просто великолепны на вкус и так ароматны, что губы сами невольно причмокивали, когда мне удаётся положить в рот очередной дар северной природы.
Жара сделала своё злое дело и здесь, так как ягод очень, очень мало. Спасибо тебе, матушка тайга, и за эту малую, но столь приятную радость знакомства с твоими растительными богатствами.
Почему-то вдруг вспомнилось, что японцы на своих основах из-за недостатка настоящих лесов и пространств занимаются особым видом искусства — созданием карликовых деревьев, называя его нежным словечком — Бон-сай. Они также культивируют искусство создания миниатюрных ландшафтов — Бон-кей и композиций из камней на подносах — Бон-секи.
Сейчас передо мной природа сама демонстрировала все эти прелести, созданные не людьми, а ей самой.
Пока я лю?бовался всеми этими чудесами, надо мной тучей висели комары и мошка. Вся эта компания надрывно пищала и суетилась, но меня не трогала, так как я полчаса назад обильно сдобрил все открытые части тела «Тайгой».
Ребята шутят, что теперь в парикмахерской на вопрос — Чем освежить?,- мы будем по привычке отвечать.- «Детой», а лучше всего — «Тайгой».
Когда я вернулся на место нашей стоянки, там весело потрескивал костёр, и около него суетился Командор. Это означало, что сегодня он был дежурным, и коллективу предстояло вновь отведать какой-то кулинарный «шедевр».
Наш Командор был отличным парнем и рыболовом, но по части приготовления пищи ему удавалось одно «Хе». Сейчас он замешивал в ведре что-то совершенно невообразимое. Это что-то через два часа образовалось в белую липкую замазку, которую он гордо называл рисовой кашей.
Сегодняшний наш лагерь был несколько необычен. Одна палатка стояла на камнях каменного русла пересохшей речки, а вторая — на небольшом песчаном надуве, который венчал крутой пологий взгорбок.
Между палатками было не менее сотни метров, поэтому общение их обитателей было весьма затрудне?но. На камнях устроились Челябинцы, а на мягком песочке — наш экипаж.
За ужин мы уселись необычно рано — в одиннадцать часов. Поданный на первое суп из пакетов, с интригующим названием «Пикантный», оказался на удивление всем весьма съедобным.
Зато каша Командора кроме брезгливого отвращения никаких других эмоций ни у кого не вызвала. Только прожорливый Мечтатель робко попросил у раздавалы.- Слушай, насыпь мне пару ложечек в мой походный!
Тот охотно вывалил в узкую посудину несколько черпаков замазки, и тут же заявил.- На, ешь. Только свой «люменевый» будешь отскребывать сам. Я тебе не негр, чтобы над ним всё своё свободное время убивать…
Котелок нашего Мечтателя был постоянным раздражителем всех дежурных. Где и когда он его приобрёл, осталось для нас неразгаданной тайной. Однако это чудо посудного промысла от тягостей походной жизни и старости было настолько затаскано и помято, что сморщилось не только снаружи, но и изнутри, а поэтому отмыть его от остатков пищи, было тяжелейшей задачей.
Мытьё посуды в походе, пожалуй, самая неприятная операция во время дежурства. Груда грязных мисок и, особенно, вёдра с пригоревшими остатками каши, сваленные в груду на берегу реки, всегда вызывают во мне какое-то нехорошее чувство.
Остатки жиров никак не желают смываться холодной водой, и бедняга дежурный с ожесточением оттирает посуду песком, вспоминая про себя всех ему известных святых.
Было около одиннадцати часов вечера, когда за лесистым склоном показа?лось яркое светящееся пятно, которое то пробивалось сквозь листву деревьев и разрывы облаков, то вновь скрывалось за их плотной завесой.
Пока мы гадали и строили предположенья, что бы это могло означать, и не летаю?щая ли это тарелка, о которых так много говорилось и писалось в послед?нее время, как Заполярье преподнесло нам ещё один из своих приятных сюрпризов.
Светящееся лимонно-желтое пятно сформировалось в громадную полную луну, повисшую над самой водой Котуя. От неё по воде побежала волнистая, светящаяся дорожка и уткнулась в галечную косу. И на тёмной поверхности земли, под которой притаилась вечная мерзлота, казалось, спокойно задремавшая под покрывалом холодного и ясного неба. Стало светло и тихо.
Лунный свет лёг на воду бесформенным трепещущим пятном. Или это не луна, а неведомое существо пришедшее из иных времён, тысячелетиями дремавшее на дне реки в песке и иле, приподняло теперь над водой свою серебристую спину и по ней пробегает лёгкая рябь от предчувствия каких-то событий? Ночь на границе воды и берега. А чувство такое, словно ты сам на грани времён. Может быть, на грани равных миров — твоего сиюминутного, земного и какого-то иного, других измерений, сквозь которые в эти моменты проносится наш мир, остающийся для нас загадкой.
 В та?кие минуты в душе нарастает желание запечатлеть на бумаге с помощью ка?ких-то необычных слов и красок всю эту неповторимую прелесть жизни, но карандаш оставляет в записной книжке лишь сухие, неяркие фразы, и ты невольно никнешь под гнётом собственного бессилья.
Перед чудесами приро?ды, её поэтическим таинством даже великий чародей Фет признавался.- Как беден наш язык! Хочу и не могу!
Конечно, легко поддаться искушению и охарактеризовать бушующие в тебе чувства так, как это делают теперешние модники — одним коротеньким словечком: Люкс! Нет, это мне совсем не подходит… Этим словом сейчас очень часто прикрывается вялость мозга. Камор?ка в гостинице — «Люкс», плохонькая ткань — «Люкс», щипцы для завивки — «Люкс», мыло — «Люкс», даже вакса для обуви — «Люкс».
Поэтому буду писать, может не так напущено, но зато от сердца.
Правда, наш достопочтенный философ Степаныч охорактеризовывает любое моё описание приблизительно так: Слова употреблены без учёта их семантики в контексте, немотивированно выбран лексический эквивалент, нарушены границы лексической сочетаемости, контаминация фразеологизмов…
И тут же, конечно, добавляет своё люби?мое изречение — А вообще всё это не влияет значения и роли не зависит. Шуруй дальше…
После такой «доброжелательной» критики остаётся лишь тоскливо помалкивать и стыдли?во прятать свои записки куда-нибудь подальше от его проницательных глаз.
И всё-таки, природа неистощима и фантастически изобретательна в своих повторениях. Она не боится быть похожей на самое себя, она постоянна в кажущейся повторяемости прекрасных явлений и точно поддразнивает, подзадоривает нас: ну-ка, запомните, передайте, попробуйте изобразить, выразить, запечатлеть в звуках, красках, словах мой вечно прекрасный облик…
Не успел я углубится в свои раздумья, как около меня появился Степаныч и, заглянув через моё плечо в блокнот, хитренько произнёс: Слушай, писатель, прозы ты наворотил достаточно. Вижу, могёшь! А вот как насчёт белого стиха? Там ведь одними рифмами не обойтись! Соображать нужно…
 — Могу попробовать. Правда, специально такими вещами не занимался.
 — Вот, слушай — почти по Пастернаку:

Из всех картин, что память сберегла,
Припомнилась одна: ночное поле,
Казалось, в звёзды, словно за чулок,
Мякина забивается и колет
Глаза. Казалось Млечный Путь пылит…
Казалось, ночь встаёт без сил с заката.
И сор со звёзд сметает. Тайга неслась
Рекой безбрежной к морю, и вместе с ней
Неслись и мы, а с нами вместе — ночь.
Как празден дух проведшего без сна
 В такую ночь! Как голубо пылает
Фитиль в мозгу! Как ласков наш костёр!
Как непоследовательно жарок и насмешлив!


 — Слушай, а ведь совсем не плохо. Есть в этом даже какая-то романтика и таинственность…
 — Спасибо за оценку. С завтрашнего дня загоржусь, и буду мнить себя насто?ящим писакой.
Вдоволь налюбовавшись красавицей луной, мы направились спать. У костра остаются лишь Командор и Лёха, которым надо завершить какие-то недоделанные дела, входящие в обязанности дежурных.
Уже засыпая, я услышал, как Командор вполголоса запел незнакомую мне песню:

В небе взошла луна,
Тоже грустит наверно.
Тысячи лет одна,
Это куда как скверно…


Дослушать продолжение песни мне не удалось — сон могучий и непреодолимый навалился и полностью окутал сознание…
Я проснулся от сильнейшего разбойничьего свиста и противнейшего скрежета металла о металл. Это Командор, сдающий своё дежурство Уралочке и Максиму, будил коллектив на очередной походный день.
Сквозь плотно за?драенный полог палатки пробивался солнечный свет. Мои товарищи по «вигваму» заливисто похрапывали на разные голоса. Если Ряша тихонечко подпускал нечто вроде — Пф..пф..пф, то Мечтатель выдавал в пространство палатки на полную мощь — Ррккррккк… ррккк…
Степаныч в своём уголке вытворял вообще что-то непередаваемое. Он работал во всех октавах, пристанывал и прибулькивал. Не человек, а гигантский кенар — самоучка. По его лицу блуждала трагическая улыбка — усмешка. Совершенно невозможно было понять, то ли ему очень хорошо или, наоборот, очень плохо. Правда, когда он пришёл в себя ото сна, то не признался мне ни в том, ни в другом.
Жюль Верн утверждал, что настоящий путешественник тот, чей желудок сжимается и расширяется, смотря по обстоятельствам, чьи ноги укорачиваются и удлиняются, смотря по длине случайного ложа, на котором он может в любой час дня заснуть и в любой час ночи проснуться.
К сожалению, я не полностью отвечаю этим требованиям. Заснуть в любой обстановке могу, особенно если хочется спать, а вот насчёт того, чтобы проснуться — дело хуже, даже будильник не всегда помогает.
Смотрю на часы — всего восемь часов. Это значит, что Командор решил сегодня снова устроить большие гонки.
 — Вставай, засоня,- бужу я Ряшу.- Пора уже пора делать нам, что делали вчера.
 — Не приставай. Свои убеждения частенько приходится не только отстаивать, но и отлёживать.
Принимаюсь за Степаныча, тот не открывая глаз произносит.- Я не спю, я — бдю.
 — Слышишь, птичка какая-то волнуется?
 — Не слышу, и не хочу. Ты можешь прислушиваться, а я хочу и пойду прикакиваться.
 — Ага, заодно и присикиваться.
Над нами, как и вчера, чистое голубое небо. Камни, травы, кусты отпотели после прохладной ночи и ещё не успели обсохнуть. Солнце большим огненным шаром катилось ввысь над серо-голубыми горушками, затянутыми прозрачной дымкой.
Когда я вылез из палатки, Командор занимался утренним туалетом. Он черпал студёную воду пригоршнями, брызгал себе в лицо, лил на спину, на плечи и при этом громко отвратительно фыркал.
Кожа на нём взялась синеватой бледностью и пупырышками. Закончив омовение, он принялся ожесточённо растирать себя полотенцем и ладонями, пока кожа не стала вновь матовой, а затем розовой и, наконец, алой. От его тела пошёл прозрачный парок. Всхрапнув, словно игривый жеребчик, Командор трусцой припустил к весело потрескивающему костру.
Воодушевлённый его героическим примером, я тоже начал приводить себя в божеский вид. Сбрил довольно густую, отросшую за эти дни, щетину, почистил зубы, умылся и даже причесался.
Мошка, которой сегодня было на удивление много, обалдела от такого неслыханного нахальства и совсем не садилась на гладкую, выбритую поверхность лица.
 — Хорошо, что в тайге хоть тараканов нет. Вот тогда бы мы помучились,- ворчит Ряша.
Завистливый Степаныч тоже схватился за бритву, и вскоре по чистейшим водам Котуя поплыли клочья грязно-чёрных волосьев. Остальные ребята смотрели на наши занятия довольно равнодушно и никаких эмоций не проявляли.
Сегодня у нас незабываемое событие — настроил свой спиннинг Степаныч, и начал, как он выразился, промышленный лов рыбы. Лицо его было перекошено радостью. Для экипажа это означает, что потенциальная опасность значительно увеличилась.
Если стрельба с движущегося катамарана занятие довольно трудное, то броски спиннинговой блесны — это настоящее искусство.
Для тренировки наш рыболов делает первые два броска, которыми ему удаётся послать блесну не далее пяти метров. Затем он делает мощный замах и… оказывается весь опутанным крепчайшим капроном.
Мы несколько успокаиваемся. Чтобы распутать эту великолепную «бороду» ему понадобится не менее получаса. Мечтатель смеётся.- Теперь у Степаныча будет не одно, а три основных занятия: курить, бросать спиннинг и распутывать «бороды». Так что грести ему будет просто — напросто некогда…
 — Да, только мы выбрались из прошлого, как тут же вляпались в настоящее,- удрученно отозвался Ряша.- Всё в нашей жизни бывает, как бывает, а не так как хочется, чтобы было. В здоровом теле здоровый эгоизм, а в больном — больной.
Пока Степаныч воевал с капроновыми узорами, мы проплыли мимо крутого берега, в котором жара вытаяла целый ряд продолговатых и довольно глубоких гротов. В них все время слышится шум от капающей воды и падения мелких комьев земли.
Мерзлота сопротивляется жаре, иначе берег в этом месте уже давно бы обвалился и рухнул в воду.
Из транзистора вещают о погоде во всей стране и даже других странах, но наш забытый богом и людьми край никого не интересует. За все дни нахождения на Котуе о погоде в Эвенкии не заговорили ни разу. А, между прочим, погода здесь стоит совсем не плохая.
Ряша, которому надоело впустую махать спиннингом, вдруг разродился четверостишьем:

Спиннинг Степаныч с собою везёт,
Больше уже он совсем не гребёт.
Первый заброс… Эх, скорей б борода…
Спокухе — забава, коллективу — беда.


Ровно в полдень Котуй вынес наши катамараны к бурному и очень короткому перекату, а в двенадцать часов десять минут Максим сделал свой решающий бросок и… его блесну схватил таймень.
Это был шестой таймень, которого подарил нам Котуй — загадочный и манящий. Он оказался самым большим и могучим из них. Длина этой рыбки была не много ни мало сто двадцать семь сантиметров, объём в «талии» или, как говорят авиаторы, мидель, — пятьдесят восемь сантиметров. Весила эта чушка килограммов двадцать, а то и поболее.
 В силу своей солидности таймень вёл себя на редкость спокойно, и после пятиминутного сопротивления сдался на милость торжествующего Максима. В знак этой выдающейся победы мы решили назвать этот день Пятиминуткой Максима.
Остальные рыболовы, в особенности Командор и Ряша, сразу же как-то сникли и притихли. Стоим молча над красавцем пресных вод. Вот они гиганты Котуя, к которым мы так долго стремились. Особенно красиво смотрелись ярко оранжевые хвост и плавник, которые таймень то и дело выставлял из во?ды, как сигнал бедствия во время неравной борьбы с Максимом. Сейчас они постепенно теряли яркость своей окраски. Могучая рыба засыпала навсегда.
Вдруг невдалеке от нас из воды вынырнула какая-то пернатая живность — не то крохаль, не то крупная утка. Увидев людей, она удивлённо крякнула и дала дёру вверх по реке.
Два поспешных выстрела вслед не дали никаких положительных результатов. Над самыми вершинами пологих лесистых сопок тихонько прошуршал гидрач. Это был первый самолёт после нашего приводнения на Дюпкуне. Очевидно, он повёз напарника, оставленному на озере, охотнику.
Немного остыв от переживаний, возникших в нас под действием рыболовного успеха Максима, мы продолжили наше путешествие.
Степаныч с завидным хлад?нокровием продолжал делать и распутывать очередные «бороды», Мечтатель задумчиво попыхивал сигаретой и изредка перебрасывался с Ряшей пустяшными фразами.
Я, тихонько пошевеливая веслом, наблюдал, как под нами проноси?лись камни, устилающие дно реки, да стрелой мелькали вспугиваемые хариусы.
Смотря на хрустально чистые воды Котуя, невольно думалось: это прекрасно, что есть ещё места, где существует такая вот нетронутая грязной рукой цивилизации вода, вода напитанная кислородом и естественными минеральными солями. Вода, в которую хочется без конца смотреть, которую хочется пить, не задумываясь о том, сколько и когда ты выпил её уже до этого, в которой с удовольствием живут и рыбы, и водоросли, и разные микроорганизмы.
И всё это в то время, когда ежегодный мировой сброс сточных вод составляет четыреста сорок кубических километров. При этом портится в пятнадцать раз больший объём, что превышает треть годового устойчивого стока. Ежегодно из-за нехватки воды или её загрязнения болеет более полу миллиарда людей. От болезней, вызванных загрязнённой водой, умирают пять миллионов новорождённых. В США две трети населения страны живёт в условиях загрязнённого воздуха. Свыше девяносто девяти миллионов автомашин выбрасывают там не менее шестидесяти шести миллионов тонн окиси углерода, шесть миллионов тонн азотных окислов, сто девяносто тысяч тонн газообразных соединений свинца и миллионы тонн прочих примесей. А там, где природа ещё сохранила свою первозданную чистоту, люди варварски расхищают её богатства, нисколько не задумываясь о последствиях.
Ещё в 1724 году в сво?ём трактате «О мудрости и богатстве» И.Т. Посошин писал.- Ныне многие жалуются на рыбу, глаголя «плох-де лов стал быть рыбе». А от чего плох стал, того не вразумляют, ни того, чего много стал быть плох то, токмо от того, что молодую рыбу выловят, то нечего и большой быть…
Слишком много говорим мы и, не менее много, пишем о переделывании природы для её улучшения, о защите ее от загрязнений, но много меньше делаем…
Энгельс писал.- Не будем, однако, слишком обольщаться нашими победами над природой. За каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь те последствия, на которые мы рассчитываем, но во вторую и третью очередь — совсем другие, непредвиденные последствия, которые очень часто уничтожают значение первых. Людям, которые в Месопота?мии, Греции, Малой Азии и в других местах выкорчёвывали леса, чтобы таким образом получить пахотные земли, и не снилось, что они этим самым положили начало нынешнему запустению этих стран, лишив их вместе с лесами, центров скопления и сохранения влаги… На каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, не властвуем над ней так, как кто-либо нахо?дящийся вне природы — что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри её, что всё наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ, умеем познавать её законы и правильно их применять…
От размышлений меня отвлёк громкий крик Ряши.- Спокуха, смотри, твоё ружьё гулять отправилось.
Действительно, над катамаранов виднелся лишь небольшой кусочек приклада, а большая часть ружья ушла под воду. Нашему Степанычу невероятно повезло, попадись на пути движения выступающий камень и всё — не увидел бы он больше своего оружия. Тогда прости-прощай все ожидающие нас впереди крохали, гуси и дикие олени.
Внезапно откуда-то из глубин небесных просторов налетела на нас мохнатая хмурая туча и окропила мелким и редким, но очень холодным дождиком. Она же принесла с собой и сильный встречный ветер. Сразу же исчезли все прелести свободного сплава, и наступили минуты интенсивной работы веслами, когда каждый гребок это борьба за метры и даже сантиметры проходимого расстояния.
Котуй сузился, берега с обеих его сторон круто полезли вверх. Среди зелени тайги появились даже каменные нагромождения скал. Создавалось впечатление, что мы вплываем в каньон.
Но это впечатление оказалось обманчивым, и после прохождения двух коротких, но очень бурных перекатов, мы снова поплыли по привычному руслу реки.
Туча куда-то унеслась, и снова засветило жаркое полярное солнце. Под его горячими лучами у нас разыгрался аппетит, и мы потребовали у дежурных остановка на пережор.
Дежурные занялись костром, а остальные,схватив спунинги, наперегонки бросились обратно к перекатам, чтобы вновь попытать рыбацкое счастье.
Ряша на этот раз решил идти своим путём и, забрав кораблик, проследо?вал вниз по течению, где вдоль пологой косы плавно струилась быстрина. Решение его оказалось на редкость удачным, и первая же проводка принес?ла пяток отличных чёрноспиных хариусов.
Хариус брал часто, уверенно и вскоре у Ряши на камнях билось десятка два рыбин.
Подойдя к увлёкшему?ся этой шикарной рыбалкой Ряше, говорю ему.- Слушай, браконьер рыбьего царства, по-моему, пора бы и остановиться. Смотри, сколько натаскал, скоро складывать некуда будет. Передохни, у нас впереди ещё вон почти половина пути, успеешь, наловишься.
 — Сам ты браконьер. Я просто жалкий любитель самоучка. Меня и так Мечта?тель каждый день пилит, что мало ловим, и ему никак не удаётся вдоволь рыбки откушать. А что касается браконьеров, то вот раньше были среди них рекордсмены! Помню, где-то читал, что принц Август Саксон Кабургский, чьи охотничьи владения находились в Верхней Штирии, убил более трёх тысяч четырехсот серн. Некий Абрахам Кип, промышлявший у берегов Северной Америки, истребил более миллиона тюленей. Уильям Кодди в семидесятых годах прошлого столетия ежегодно уничтожал по четыре тысячи бизонов.
 — Ладно, хватит воспоминаний. Твой Абрахам был просто хам и редиска, не будем уподобляться ему и всем остальным «рекордсменам». Пойдем, лучше чаёк попьём.
Свернув кораблик и подобрав наловленную рыбу, мы направились к катама?ранам. Идя по берегу Котуя, мы тихонько переговаривались и не переста?вали любоваться его неповторимыми водами.
Что за прелесть быстрые воды! Они бегут и бегут, переменчивые, обновлённые, и даже вихрастые бурунчики, что крутятся возле выступающих над поверхностью камней, в каждую секунду меняют свой облик: то серебрятся пузырями, то сыплют радужными иск?рами, то уходят острыми конусами в прозрачную глубину. И кажется, что вслед водам бежит, кружится и всё окружающее: деревья, берега, мы сами.
Костёр весело потрескивал, вода в ведре начинала пузыриться и закипать. Завхоз сегодня был на редкость щедр, и предложил коллективу на пережор свеже-солёного хариуса, мясной паштет, галеты и даже по четыре конфетины на брата.
Эта щедрость, разбавленная аппетитно пахнувшим свежим чайком, так подняла наше настроение, что трапеза продолжалась минут на двадцать дольше обычного.
Всем было весело и непринуждённо. Кроме всего прочего, Командора ожидал приятный сюрприз: он вновь стал обладателем утерянного ранее топора.
Отогретые богатой трапезой наши души совсем оттаяли и, пока Командор бегал в ближайшие кустики, мы ус?пели подложить топор к Челябинцам в катамаран, упрятав его под пойман?ного Максимом здоровяка тайменя.
Мы медленно плыли по длинному и глубокому плёсу, дно которого устилали крупные коричневатые камни. Степаныч, как всегда, находился в полу понятной дремоте.
Мы с Ряшей забавлялись каким-то пустячным разговором, а Мечтатель лениво швырял блесну по ходу движения нашего катамарана. Челябинцы на своём судне также предавались праздному безделью.
Вдруг в тишине тайги раздался треск, это заработал тормоз катушки на спиннинге Мечтателя. Конец удилища согнулся дугой и упруго колебался. Таймень?! Да, это был действительно таймень, и хлопот он задал нам немалых!
Рыбина ходила вокруг катамарана большими пологими кругами, и Мечтателю приходилось всё время следить за лесой, которая словно натянутая струна звенела над наши ми головами.
Чтобы увековечить эту борьбу, я хватаюсь за кинокамеру, а Ряша взял в руки мелкашку, так как без неё с большой рыбиной на воде справиться очень трудно.
Таймень то резко уходил в глубину, то, наоборот, поднимался к самой поверхности, и тогда из воды малиновым флажком появлялся его плавник.
Мечтатель медленно подводил его всё ближе и ближе к борту. Внезапно, очевидно, чего-то испугавшись, таймень резко разогнался и сделал вертикальную свечку, почти на метр, выпрыгнув из воды.
Это был великолепный экземпляр, и мы только испуганно охнули — неужели сойдёт? Тем более что крючок у блесны был довольно мелкий.
Мечтатель покрылся мелкими капельками пота, и вытворял руками немыслимые манипуляции, отслеживая поведение рыбины.
Всё время пытаюсь поймать тайменя в видоискатель камеры, но сделать это оказывается совсем не просто.
Ряша не менее усердно водит стволом мелкашки вслед за тайменем, чтобы при первом же удобном мгновении сделать выстрел, и тем самым поставить точку в этой неравной борьбе.
Наша битва с тайменем длится минут пять. Наконец, утомившись, он всплывает совсем рядом с катамараном, и Ряша нажимает на курок…
Это был наш седьмой таймень на Котуе, и третий, пойманный нашим экипажем. Размеры пойманного тайменя были ровно один метр. Произошло это событие километрах в трёх от Верх ней Амундакты — очередного правого притока Котуя.
 В тайге впереди снова видны дымы пожаров. Кое-где они подходят совсем близко к берегу, но сплошной коричневой пелены, какая была раньше, уже не видно. Природа и Котуй, очевидно, решили, что на сегодня с нас вполне довольно всяких радостей и удовольствий. Небо заволокло сплошными сине-фиолетовыми тучами, течение со всем пропало и, в довершение всего, пошел сильный, холодный дождь.
Река изогнулась громадной пологой дугой, по которой мы и продолжили свой сплав под сплошным водяным душем.
Дождь окончился только через час, успев основательно промочить всё на наших судах. Подул сильный ветер, и в течение получаса разорвал и разметал тучи по всему небу. На горизонте вновь появился сверкающий диск солнца, и его лучи расцветили облака необычайно яркими и разнообразными красками.
Великие художники древности предполагали, что всего на белом свете существует тринадцать тысяч красок, а у каждой краски — пятьдесят оттенков; таким образом, они считали, что щедрая природа дала в распоряжение человека шестьсот пятьдесят тысяч оттенков, секреты которых надо познать художнику, чтобы его полотна воплощали настоящую правду жизни.
Я не художник, но в тот момент готов был утверждать, что мы наблюдали в сот канной небесной картине все существующие краски и оттенки.
Решив, что такую красоту простои преступно не запечатлеть на кинопленку, я берусь за камеру и жму на гашетку. Увы, кончилась киноплёнка. Приходится заняться перезарядкой.
Открываю камеру и осторожно кладу её крышку рядом с собой на рюкзак, а сам начинаю устанавливать новую катушку с плёнкой.
 В это время наш ловкач Спокуха, у которого ни с того, ни с сего вдруг зачесалась спина, резво завозил локтями, затем сделал грациозный разворот в мою сторону, и бедная крышка с печальным бульканьем мгновенно пошла ко дну.
Я в ужасе взревел на всю тайгу.- Ребята, стойте! Спокуха у меня деталь утопил.
От неожиданности Ряша чуть не сверзился с борта, а Степаныч лишь молча разевал рот и пялил на меня глаза.
 — Не боись, здесь не глубоко, метра полтора всего, а я видел, где она упала,- спокойно заявил Мечтатель.
 — Если упала не боком, то мы её быстренько обнаружим. Вот только как доставать будем?
Резво отгребаем назад вверх по течению, внимательно всматриваясь в дно реки. Счастье сегодня во всём на нашей стороне — сквозь метровый слой прозрачной воды хорошо просматривается наша утопленница.
 В операции по спасе?нию киноаппаратуры приняли участие я, Мечтатель и Ряша, а виновник «торжества» Степаныч лишь хромал по берегу, и выдавал нам мудрые руководящие указания.
Сначала мы пытались зацепить крышку спиннинговой блесной, но после пятиминутных усилий убедились в безуспешности этого метода. Тогда мы с Мечтателем слезли на берег, и с помощью двух чалок вывели катамаран точно в то место, где находилась крышка, а Ряша с помощью весла начал выделывать сложнейшие манипуляции по её извлечению из воды.
Несколько раз ему удавалось поддеть крышку веслом, но у самой поверхности воды она снова соскальзывала и падала на дно. Наконец, Ряша все-таки умудрился подцепить её на лопасть, и вытянуть из воды.
От такой ювелирной работы он взмок больше чем от только что закончившегося дождя, и теперь смотрел на Степаныча, как удав на кролика.
Камера, а с ней и будущий кинофильм, были спасены. Однако когда я попробовал ей снимать, камера почему-то отказалась работать. Мечтатель, Ряша и я по очереди пытались отыскать причину отказа, но без успешно. Аппарат не работал. Грейфер отказывался цеплять плёнку и жужжал на холостых оборотах. Расстроенные, мы оставили камеру в покое, и налегли на вёсла.
Наш второй экипаж за это время уплыл далеко вперёд и совершенно скрылся из виду. Только через полчаса мы подплыли к пологому берегу, где нас ожидали Челябинцы. Они обеспокоено начали расспрашивать нас о случившемся.
За то время, пока мы занимались ловлей детали к камере, Командор успел выловить ещё одного таймешонка, килограмма на три-четыре. Такой богатый улов означал, что сегодня на ужин просто необходимо готовить уху из тайменных голов.
Небо совершенно прояснилось, и всё указывало за то, что на сегодня дождя больше не предвиделось.
Ряша ушёл со своим корабликом в устье Амундакты. Вечерний клёв хариуса был просто бешенным. Не успевали мы выводить кораблик по струе на полную лесу, как на его крючках уже болтались по три-четыре крупных рыбины. Поэтому большую часть ловли мы занимались снятием хариусов с крючков и выведением кораблика на струю.
За каких нибудь пятнадцать минут мы стали обладателями тридцати пяти великолепных экземпляров. Однако в лагерь мы принесли всего тридцать две рыбки, так как трёх у нас сумели буквально из-под носа стащить чайки, которых на Котуе в последние два дня встречается довольно много.
Когда мы вернулись в лагерь, ребята занимались подготовкой тайменей к засолке: потрошили, чистили. Дежурные тем временем готовили ужин, в состав которого основным блюдом входила тайменья уха.
Сидеть около костра было просто невыносимо. Из ведра лились такие ароматы, что описать их просто невозможно. Ни в одной ухе, сваренной в городе, не увидите вы таких янтарных капелек жира, булькающих в нежно-розовых изогнутых кольцом боковинах под струями горьковатого лиственничного дыма, не вдохнёте головокружительного аппетитного благоухания острой тайменей ухи.
Самое изысканное кушанье в ней это тайменьи головы. Едят в них всё — губы, кожу, хрящи, мозги. Однако особенно непревзойдённым лакомством в них считаются глаза, вернее, глазное обрамление.
Пока на костре готовились все эти прелести, на реку начал опускаться туман. Сначала он покрывал отдельные части русла и берега, а затем повис над нами и тайгой сплошным, непрозрачным молочного цвета покрывалом. В десяти метрах от костра невозможно было различить ни одного предмета.
Воздух загустел, словно сгущёнка в банке, в пространстве были взвешены мельчайшие водяные частицы.
Дым от костра растекался по туману серо-коричневой лентой, уползающей куда-то в сторону невидимой сейчас реки. Было очень тепло, но, к счастью, полностью куда-то пропали все комары и мошка.
Наглотавшись обворожительных запахов, мы буквально постанывали от нетерпения пока дежурные, Максим и Уралочка, разливали уху по мискам. Затем в природе минут на пятнадцать буквально повисла идеальная тишина — шла работа с ложками и мисками. Только изредка кто-нибудь повизгивал, не сдержав вырываю?щегося наружу удовольствия.
Уха была настолько сытной, что от второго — гречневой каши отказались все, даже Мечтатель. Зато чаёк пользовался большим спросом, и, в конце концов, ведро с ним оказалось пустым.
Облизывая ложку, Лёха подвёл итоги только что завершившейся процедуре.- Ёрики — маморики. Обалдайс, а не уха.
Наш Степаныч ста?новится опасным не только на воде, но и на суше. Вставая из-за стола, он умудрился зацепить какой-то деталью своего тела за приемник, и тот сва?лился на землю совсем рядом с огнём, жалобно мяукнув какой-то очередной музыкальной фразой, к счастью без последствий для его схемы.
Лежим у костра разомлевшие от вкусной еды. Двигаться не хочется, говорить тоже.
Общение людей друг с другом в коллективе, вне зависимости от того большой он или маленький, происходит путём разговорных диалогов. Без разговора люди перестают интересовать друг друга, так как нарушается та духовная связь, которая и отличает человека от всех других живых существ на земле.
Говорят люди обо всём: важном и пустяковом, радостях и горестях, шутят и ехидничают, злят друг друга и успокаивают. Однако здесь, в тайге, на первозданной природе не меньше разговоров людей сближает и молчание.
Оно не только не разделяет коллектив, а, наоборот, делает его более монолитным и крепким. Владеть умением молчать не менее сложно, чем научиться вести задушевную беседу. Я даже где-то слышал выражение: Смотри, как красиво молчит! Или ещё одно: Иногда так хочется помолчать, но не с кем.
Сейчас все мы лежали вокруг мирно потрескивающего костра и красиво молчали.
Воздух был совершенно неподвижен, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Туман стал ещё плотнее и осязаемее. В ночном тумане есть что-то властное, непокорное. Ночной туман не жмётся робко к земле, как бывает утром, а нависает над всем, что на ней находится, плотным густым пологом. Зёрна влаги касаются кожи, лицо сыреет. А возле костра жарко, светло, дым поднимается вверх вместе с дождём красноватых искр.
Сгущая темноту до плотности, почти осязаемой, пламя костра выхватывает из ночи светлые стволы деревьев, взъерошенные, неподвижно нависающие над головой ветви, выступающие в отдалении кусты.
Но вот языки огня сникают, сокращаются, как бы уходят в себя, чтобы снова рыться среди раскалённых светящихся веток, лизать обрубки деревьев, снова набираться силы для борьбы с мраком.
Сведенный с неба огонь, похищенный кусок солнца… Чудо, живущее рядом с человеком, спутник его в долгих скитаниях по земле. Тянутся сквозь тьму на огонёк люди, веря, что там, где огонь, там и жизнь; сбиваются плотнее вокруг костра, и вот уже не страшен им беззвёздный мрак, холод пустынь и завтрашний день, потому что вместе с теплом в сердце вливаются новые силы и гонят прочь мысли об одиночестве.
Вволю на?молчавшись, мы начали потихоньку приходить в себя после еды. Дежурные скрылись в тумане и забренчали на берегу мисками.
Ряша начал уговаривать Максима идти ловить тайменя на «мыша», но тот отказался.
Степаныч долго рылся в куче обглоданных костей и, наконец, выволок оттуда тайменью челюсть. Долго её рассматривал в отблесках огня, а затем заявил.- Посмотрите, какая прелестная вещица. Обязательно возьму с собой в Москву и поставлю на серванте…
Ряша тут же отреагировал.- У каждой пташки — свои замашки, у каждой рыбы — свои загибы!
Степаныч обиженно засопел и бросил челюсть в костёр.
 — Зачем же вещь сгубил,- спросил у него Командор.
Ответа ему не последовало.
 — Ребятишки, пора бай-бай. Завтра решающий бросок до Воеволихана. Последний денёк потечём на юг, а там назад к северу.
Синий полумрак таял и бледнел. Через заслоны лиственниц пробились первые солнечные лучи, и всё вокруг: и стволы, и кусты, и палатки, и пар над белой пеной мелких бурунов вначале переката, вокруг плоско выступающих камней,- окрасили нежным лиловым светом. Недаром французы «рано утром» называют коротеньким словечком «бонёр», то есть «прекрасный час».
Вчерашнего дождя, как не бывало. Весело посвистывали, носясь в воздухе, су?етливые комарики.
Дежурным делать сегодня практически нечего, так как они предлагают на завтрак вчерашнюю кашу и кофе.
Хрустя сухариком Степаныч обращается к Мечтателю.- Хочешь анекдот расскажу?
 — Расскажи,- вместо Мечтателя отвечает ему Максим.
 — Слушай. Пошел Иван-царевич во французский ресторан. Принесли ему лягушку. Ударилась лягушка оземь и превратилась в прекрасную девицу. Бил-бил Иван-царевич девицу об пол — не превращается она обратно в лягушку. Пришлось есть так…
 — Не смешно,- говорит Максим.
 — Чукча получил новую квартиру и показывает гостям. Первая комната: Здесь
У меня тундра. Вторая комната: Здесь у меня тоже тундра. Третья комната: Здесь, однако, снова тундра. Кухня: Здесь у меня ещё тундра. Туалет: Здесь мой чум. Его спрашивают.- А куда же ты в туалет ходишь? В тундру.
 — Ну, что? Тоже не интересно? Тогда слушай ещё. Чукча и два жулика долго едут с севера в купе. Скучно. Жулики посовещались и говорят.- Чукча, а чукча, давай в нарды на деньги играть?
 — Hе-ет, знаю я вас, вы меня в свои игры обжулите!
 — Hу давай играть в какую-нибудь вашу чукотскую игру.
 — Ладно. Играем в чомбу.
Поставили на кон. Сдали. Только жулики взяли карты, чукча кричит:
 — Чомба!!! — и сгребает себе деньги. Жулики спрашивают:
 — А в чем смысл-то?
 — А кто первый скажет — тот и выиграл!
Сдали второй раз — жулики карты похватали и орут «Чомба!!!!!». Чукча спокойно берет свои карты, смотрит, сгребает деньги и говорит.- — Козырная чомба!
Ряша купается в спокой?ных водах Котуя и кряхтит при этом, как старый крохаль.
Давненько ни у кого из нас не было люмбаги. Пора бы ей и проявиться в чьём-нибудь орга?низме.
Ни к селу ни к городу почему-то вспоминаю, что существует такая раз новидность слюды, которую называют весьма интригующе — вермикулит.
Подкрадываюсь к вылезшему на берег Ряше и легонько провожу пальцами по его голым рёбрам. Я знаю, что он терпеть не может щекотки.
Эффект невероятный: Ряша подпрыгивает и визжит, как молодой недорезанный поросёнок, а потом начинает орать на меня на всю просыпающуюся тайгу.- Не трожь меня за боки! Ишь, нашел себе развлечение. Вон в Штатах по закону даже девушек щекотать запрещается!
 — Нужны мне твои боки, я так — ради интереса…
 — Подошедший к нам Усач интересуется.- Слушай, «девушка», а это, правда, что такой закон имеется?
 — Имеется, мальчёночка, имеется. В городе Нортон, штат Вирджиния. Там и не такие законы есть. Вот, например, в Лос Анжелесе до сих пор запрещено стрелять зайцев из окна трамвая, привязывать крокодилов к водопроводным колонкам, купать младенцев в одной ванне, а в штате Миннесота запрещено вешать мужское и женское бельё на один гвоздь. Так что смотри дружочек, не вздумай повесить свои грязные портки на один сучок с Уралочкиными трусиками, а то тебя Командор линчует…
После этой ярчайшей Ряшиной тирады Усач предпочитает побыстрее смыться.
Ещё немного побурчав и натянув штаны, Ряша бежит греться к костру, где он собирается поджарить на завтрак тайменьи потрошки. Трудясь над противнем, он попутно рассказывает нам великолепный фантастический сон, который привиделся ему сегодня ночью после принятия тайменей ухи.

Первый сон Ряши на Котуе.
Приснился мне, братцы, не сон даже, а удивительный ковбойский фильм. И было в нём вот что. По ранчо металась Сидорова коза Ностра. Боб 0 Хламон тоже кипел, и в гневе был страшен. Его сильные, небритые руки рвали подковы. Он порол воздух вожжами, сплетёнными из миллиметровой жилки, и говорил нехорошие слова. Таким злым его видели совсем редко. Один раз, когда стадо бизонов плясало на нём кукараччу; второй раз, когда дикий олене мустанг Сева сбросил его в ущелье Чёртова Морщина, и вот се?годня…
Мало того, что этот прохвост Педро Кровавая Губа удрал с рабо?ты, не сдав обходного листа, мало того, что он прихватил с собой сейф с набором блёсен Норич и Канада — прерия видала фокусы и похлеще,- мало того, что он увёл с собой куда-то на Юг красавицу лаборантку Мери, бог с ними — это по-ковбойски. Но Педро слишком много знал. Знал то, чего не знал сам Боб, а очень хотел бы знать.
Педро удрал, так и не поделившись с патроном своей тайной, и даже не пожав на прощание Бобу небритую руку. А это уже, пардон, не влазило ни в какие ворота…
Мери тоже хороша штучка! Могла бы быть и поумнее. В свои неполные двадцать шесть лет Мери уже в совершенстве знала и сносно владела четырьмя действиями арифметики, что прекрасно помогало ей в мытье лабораторной посуды на соседнем ранчо, где она работала на полставки. В свободное время она также играла в любительском оркестре партию литавр, и маэстро, строгий мосье Дюррак, был ей доволен.
Боб быстро прикинул — мы накроем беглецов у каньона Мороженый Хек, и ещё успеем в салун Кэт, как раз, когда там начнутся торги.
Он поднял руку и сказал ожидающим его ковбоям своё слово.- Ромашки спрятались, лютики поникли.
 — Ну, Педра, погоди!- закончил он своё «многословное выступление,
и дюжина лучших ковбоев вскочила в сёдла.
0 Хламону подвели любимого жеребца Дон Жуана, помесь зебры с лошадью Пржевальского. У невысокого холма, который местные индейцы называли Магуча Куча, преследователи наткнулись на полуразвалишееся бунгало из стали, стекла и бетона. У ворот бунгало грустно спала собака.
 — Уйди, ссссобака!- твердо сказал Боб, и кинул ей взятый с собой про запас лангет из медвежатины.
Она съела этот кусок мяса, но не проснулась. Боб тут же её убил и закопал, хотя ждали неотложные дела.
 — Клянусь джинсами святого Марика, они здесь!- крикнул Боб и ударил себя в грудь. По прерии прокатилось гулкое эхо.
 — Ковбои ворвались в бунгало. На стене с обвалившейся метлахской плиткой висел портрет красотки суперстар Соль Ами. Дон Жуан не выдержал ее улыбки и встал на дыбы.
Было душно. Топили. В углу к стояку центрального отопления за одну руку привязан старик-индеец. Другой рукой он играл на контрабасе любимое танго аргентинских гаучо «Зачем вы, девочки, красивых любите, а?».
Никто не знал, кто он по образованию и сколько лет осталось ему петь до пенсии. Но зато все знали, что где-то у него есть «Верная», и такая же волосатая, как у Боба, Рука. Поэтому его терпели.
Пел он долго и плохо. Было грустно, хотелось рыдать, и все стали подпевать старику, потому, что ковбой не плачет, ковбой поёт. Каждый пел, сцепив немытые после дневной работы руки у себя на груди, думая о чём-то своём, близком, сугубо личном… Радикулите, тринадцатой зарплате, ловле тайменей, отпуске…
Из прерии пахнуло супом Южным из пакетов. Где-то варили аргоном.
 — Ну, старый койот! Где пташки?- Боб 0`Хламон вскинул свой кольт двенадцатого калибра, заряженный из-за важности событий специальными экспансивными пулями.
Старик оскалил в улыбке свои изъеденные цингой клыки, начищенные до блеска пастой «Поморин», и, взяв последний аккорд, спокойно произнёс сквозь опущенные мохнатые ресницы.- Ша! Старые аксакалы говорят: когда две птахи летят рядом, значит вместе им хорошо. И пущай летят! Больше ты от меня ничего не выцыганишь, бледнолицый мой братишка!
 — Старая кепка! Земеля! Сын змеи и шакала! Ты до слез растрогал моё сердце. Будь, по-твоему!- Боб уронил скупую мужскую слезу на лысину задрожавшего Дон Жуана, и разрядил свой кольт сразу из двух стволов в люстру.
 — Темнело. Ковбои развернули коней и понеслись к станции, где в ста
ром подвальчике у вокзала хохотушка Кэт по кличке»Али баба, али сорок разбойников держала пивной салун, и потихоньку подторговывала жареными рыбьими потрошками и несвежим «Хе».
Кэт хлопотала за стойкой, а её компаньон колдовал на кухне, делая воблу из ратанов. Торговля бурлила, и фирма процветала.
Полусухое лилось полу разбавленным.
Пиво разносила по салуну орава девочек с голубыми глазами. Но Бобу 0`Хламону и его людям Кэт подавала сама, и спиртное разводила только дисцилированной водой. Первая любовь не забы?вается!
Много воды утекло в пивные кружки, пока старик-индеец
отвязался от стояка и, перебросив фазу на ноль, включил люстру.
Из контрабаса вылез усталый Педро Кровавая Губа, и помог выбраться дрожащей от какого-то нетерпения Мери. Кримпленовая штормовка из импортной ткани местного пошива, какие носили в ту пору на Диком Западе, ловко сидела на его ладной фигуре.
 — Опять меня кто-то нюхал, даже в этом проклятом контрабасе,- жалобно простонал Педро.
Мери положила ему на плечи свои сильные тонкие руки, и заглянула в его голубые глаза глубокого залегания. В этих глазах сейчас горели гнев и страдание.- Не печалься, Педро, в жизни бывает и не такое. Сейчас я приготовлю тебе ужин. Только посуду ты будешь мыть сам.
После этой преамбулы она ушла на кухню разводить костёр.
Кровавая Губа устало сидел у окна и смотрел в звёздное ночное небо. Изредка он принимался считать себе пульс. Когда он досчитал до шестой тысячи, на его плечо легла тяжёлая мужская рука.- Сдавайся, Педра! Сопротивление бесполезно, вы окружены!- Боб О`Хламон стоял рядом, и крутил на пальце свой длинный вороной ус. Во всех щелях
торчали Смиты и Вессоны…
Медленно, на глубоком вдохе, поднял Педро свои бледные артистические руки.- Ладно, старина, сегодня твоя взяла. Пиши! Тройники пятый номер продают?ся на птичьем рынке старым бродягой в соломенной шляпе только по последним субботам каждого месяца.
А где я беру блёсны жёлтого цвета, я тебе всё равно не скажу!

Ряша обвёл нас всех задумчивым взглядом и закончил.- Вот такая картинка приснилась мне сегодня ночью. Ну, как, подходяще?
Минут десять мы сидели совершенно ошарашенные, а затем Мечтатель произнёс.- Переел ты, дружочек, с вечера. А в таких случаях перед сном кое-куда бегать не мешает. Что же касается всевозможных толкований, то этот сон, пожалуй, к дневке и очередной бане. Вообще-то, по научному, сновидения это комплекс мыслей, мгновенно возникающих под влиянием того внешнего обстоятельства, от которого мы просыпаемся. Так что, не иначе, спал ты сегодня, на чем нибудь жестком и колючем…
И тут Ряша нам признался, что когда мы все заснули, он всё-таки не выдер?жал и отправился «мышарить». Причём, в это время через туман удалось пробиться луне, и была она удивительного, необычного цвета, в котором сочета?лись жёлтые, красные и даже зелёные тона. Это придавало окружающему миру какую-то особенную зловещесть.
Казалось, что из тайги вот-вот появится злой дух Ямбуя, и схватит тебя за что-нибудь жизненно важное. А кругом буквально звенела тишина, и из струящегося по воде тумана прямо под ноги Ряше выпрыгивали на отмель круги от гуляющей рыбы. Рыба смотрела на подбрасываемого ей мыша спокойно и насмешливо, не делая даже малейших попыток его попробовать.
 — Ну, знаешь, после таких ночных похождений, и не такое приснится. Спать надо ложиться вовремя, а не злой дух Ямбуя караулить!
За разговорами мы совершенно не заметили, как поджарились потрошки. Только тогда, когда Максим, как дежурный, начал обносить всех этим изысканным лакомством, наши мозги переключились с Ряшиных историй на восприятие материального мира.
Потрошки были обворожительны, но особенно вкусна была тайменья икра.К великому сожаленью и того, и другого было очень мало: всего по ложке на брата.
Солнце грело немилосердно, и коллектив постепенно начал раздеваться.
Вскоре мы все гордо щеголяли, как на курорте, в одних плавках. К счастью, комаров и мошки почти не было, и мы наслаждались ультрафиолетом без всяких ограничений.
Разбирая шмотки, я натолкнулся на несчастную кинокамеру. Решаю в последний раз взглянуть на неё, а затем упаковать до конца похода. И вдруг… О радость! Обнаруживаю, что у неё просто-напросто отключился грейфер. Очевидно, в суете, я каким-то образом случайно перевёл переключатель на холостой ход.
Перевожу его в нужное положение, и камера бойко застрекотала. Будет всё-таки фильм о Котуе — загадочном и манящем.
Сон Ряши, как говорят в народе, оказался «в руку». Сразу же после завтрака он вооружился спиннингом и направился к устью Амундакты.
Первые два запроса оказываются на редкость удачными, и приносят нашему рыболову сразу двух тайменей.
Однако все последующие проходят в холостую. То ли в этом месте больше не осталось ни одной рыбки, то ли остальные обитатели подводного царства, увидев участь постигшую их собратьев, решили больше не играть с судьбой, и благоразумно уплыли подальше от этих блестящих и коварных железок.
Ряша вернулся к нам довольный и торжествующий. Он тут же полез в рюкзак за рулеткой, и принялся измерять свой улов. Один из тайменей имел длину в 94 сантиметра, а второй — около 70. 
Мечтатель тут же высказал свои сомнения насчёт правильности проведенных замеров.- Конечно, как у своих таймешат, так от конца замеряет, а у моих, так от выемки. Сантиметров на пять меня надул…
Обещаем ему в дальнейшем строже следить за измерениями, и больше не допускать такой вопиющей «не?справедливости». После чего он успокаивается, и лишь изредка продолжает бурчать себе под нос.- Я говорил, что Котуй — речушка рыбная. Не даром она влекла меня к себе столько лет.
Мы деликатно помалкиваем — нельзя лишать человека его маленьких радостей, тем более, что на сегодняшний день мы, как ни как уже поймали девять штук тайменей, а это совсем не плохо.
Если так пойдёт и дальне, то на обратном пути груза у нас будет не меньше, а больше того, что мы привезли с собой.
Общими усилиями в десяток минут разделываем и засаливаем пойманных тайменей.
Через час после отплытия я решил вновь испытать своё рыбацкое счастье и взялся за спиннинг. Первые два десятка забросов не дают никакого результата. Только иногда особенно любопытные хариусы подплывают совсем вплотную к борту катамарана, следуя за поблёскивающей на солнце блесной, но, увидев каких-то совершенно непонятных чудищ в оранжевых спас жилетах, они резво кидаются наутёк, блеснув на прощание изумрудной чешуёй.
Продолжаю будоражить воды Котуя. Сзади меня посвистывают спиннингами Ряша и Мечтатель. Котуй как будто вымер. Не слышно было даже писка ставших привычными комаров.
Вдруг, после очередного заброса, когда я подвёл блесну почти к самому борту, из прозрачней глубины к ней медленно и даже лениво всплыл показав?шийся мне огромным таймень.
Он подошел к блесне сбоку, разинул свою зубастую пасть, забрал в неё ярко блестевшую на солнце белую железку и, сомкнув челюсти, так же лениво ушёл обратно в глубину.
Есть! Сидит! Оцепенение от только что увиденного охватило не только меня, но и Ряшу, который лишь секунд через десять смог едва выдавить из себя.- Тттаа…щии, аккурааатненько, а то сойдёт…
Сам он схватил лежащую перед ним мелкашку и изготовился к стрельбе.
Начинаю потихоньку работать катушкой и натягивать лесу. 0диако, тайменя такая ситуация совсем не устраивала.
Он с разгона вылетел из воды, резко ударил по поверхности своим прекрасным оранжевым хвостом, мотнул лобастой головой и, открыв пасть, выплюнул блесну.
Разошлись по воде последние круги, и гордый житель сибирских рек исчез для нас навсегда. Взяв блесну в руки, я понял причину только что происшедшего — подвёл стандартный, маломерный и непрочный тройник, у которого надломился одни из крючков. Да, выпускаемые нашей промышленностью блёсны явно не годились для ловли гигантов Котуя.
Ушедший таймень так разжёг рыбацкие страсти, что оба наши экипажа наперегонки припустили к берегу и, схватив спиннинги наперевес, бросились к воде с воплями.- Эй, ты недоблеснённый, сдавайся по доброй воле, иначе всё равно вытащим!

Страницы: Предыдущая 1 2 3 4 5 6 Следующая

Статья разбита на нескольких частей. Читайте предыдущую часть, следующую часть

| 16.11.2005 | Источник: 100 дорог |


Отправить комментарий