Отзывы туристов о путешествиях

Побывал — поделись впечатлениями!

Черногория, Прчань, вид с балкона
Главная >> Россия >> Кижи-Хем. Часть 3 >> Страница 2


Забронируй отель в России по лучшей цене!

Система бесплатного бронирования гостиниц online

Кижи-Хем. Часть 3

Россия

Идём осматривать порог и оценивать все происшедшие с ним за год изменения. До одной трети своей протяжённости он сейчас представляет бурную каменистую шиверу, которую нужно проходить по среднему течению реки.
Эта часть никаких особых трудностей для наших плотов не представляет. Затем струя уходит влево к берегу, а остальная часть реки плотно забита могучими валунами, между которыми остаются очень узенькие и мелкие проходы-щели. Затем следует мощный, крутой слив, посредине которого под водой расплывчато просматривается не то каменный зуб, не то затонувшая коряга.
 В этом месте необходимо быть очень осторожным и не попасть баллоном или рамой катамарана на эту штуковину, так как в обоих случаях могут быть серьёзные неприятности. Дальше идёт порожистый бурный участок, где нужно просто очень хорошо поработать вёслами, стараясь всё время придерживаться левого берега реки.
После этого начинается, пожалуй, самый сложный и неприятный участок порога. Я назвал его для себя «домино-пятёрка». В русле реки, сплошь забитой различной величины камнями, отчётливо просматриваются пять громадных валунов, высоко выступающих из вод и расположенных в виде пятёрки домино.
Для прохождения пятёрки нужно попасть точно в створ между первыми двумя камнями, обогнуть центральный камень фигуры справа и снова резко уйти влево между двумя более низкими камнями, так как справа торчат мощеные булыганы, с которых вода падает отвесно вниз пенистыми сливами, больше похожими на небольшие водопады.
За камнями образуются глубокие, пенистые ямы.
Этот участок очень неприятный, тем более, что течение в этом месте очень сильное.
Далее шли два длинных, мощных и чистых от камней слива и начиналась воронкообразная, тихая заводь-улов, над которой круто вверх вздымаются известняковый скалы левого берега.
После заводи река вновь ускоряется и образует бурную, узкую шиверу, под завязку забитую камнями. Ею и заканчивается каскад этого порога.
Глядя на объективную реальность, данную нам в ощущениях, Ряша заметно погрустнел.
Видимо вспомнил прохождение верхнего каньона. По Ряшиному виду просматривается явное желание не сплавляться через это самое «домино», а спокойненько провести катамаран на расчалках вдоль берега Командор наоборот весь полон азартного желания просклизнуть по этому лабиринту.
Шура и Вова никак своих чувств не проявляют, молча смотрят в кипящую воду реки и думают о чём-то своём. Лида спокойно восседает на своём рюкзаке на левой кишке катамарана. Женька, как всегда хмуро медитирует. Завхоз делает на память снимки каскада. Я пытаюсь описать его в блокноте.
Бесчинствует мошка и комар. Появился и гнус. Тепло. Небо затянуто плот ной занавесью облаков. На западе над горами полоска свободного, чистого неба, края которого обрамлены, окрашенными в фиолетово-розовый цвет, облаками.
Сами облака имеют густой тёмно-синий окрас. Зрелище весьма зловещее. Особенно если учесть время, сейчас десять часов вечера, и тайга резво погружается во тьму.
 — Не иначе там какая-то катаклизма, заявляет Шура.
 — Не боись! У доктора против любой катаклизмы таблетки есть. Проглотишь, и никакой клизмы не нужно будет.
Сплавляться решаем завтра, а сейчас разбиваем лагерь на месте чьей-то стоянки. Обнаруживаем на ней оставленные кем-то охотничьи припасы: конское седло, ящик с продуктами и рюкзак.
Продукты совсем свежие — значит, их приготовили к предстоящему охотничьему сезону. Тут же валяется и забытая нами в прошлом году аэрозольная баночка «тайги» — средства против пернатых. Аэрозоль прекрасно сохранился и мы с удовольствием «душимся» едкой комариной отравой.
Разделываем под засол рыбу.

Сегодня у нас три ленка, один таймень и восемнадцать хариусов. Половину из них определяем под жаркое, так как для засола они несколько мелковаты. На ужин планируется также суп-уха из утки, рыбьих голов и потрошков.
На востоке, как и вчера, почти беспрерывно сверкают зарницы, а у нас здесь тихо и спокойно. Загадки Саянской погоды разгадывать трудно и даже почти бесполезно, поэтому лишь наблюдаем за предложенной нам природой картиной внешнего мира и дышим опьяняющим воздухом тайги и реки.

Закат сиял улыбкой алой,
Тайга тонула в сизой мгле.
 В порыве грусти день усталый
Прижал свой лоб к речной воде.
И вечер медленно расправил
Над миром мягкое крыло,
И будто кто-то скалы плавил,
И время медленней текло.
Река линялыми шелками
Качала наш уставший плот.
Туман навис над лоном вод,
И звёзды сыпались над нами.
Мы дни на дни похода нижем,
Даль не светла и не мутна.
Конец маршрута ближе, ближе.
Конец пленительного сна.


Лежу в спальнике и с интересом наблюдаю за Ряшей. Палатка едва освещена слабым светом фонарика.
Застегнув изнутри полог на все петли, Ряша сидел на спальнике, и с увлечением предавался своему любимому занятию перед сном азартно гонял комаров. Он хлопал в ладоши, настигая тех, что летали, а сидящих на стенках чуть придавливал к материи и раскатывал, со злорадством, ощущая, как сминаются мягкие комариные тельца и продолговатыми катышками падают вниз.
Обуревавшие сейчас Ряшу чувства являли собой нечто сред нее между противным ощущением камешка в кедах и неудачными попытками вспомнить улетучившимся сном.
Слышны были его ехидные восклицания.- А вот я сейчас тебя по морде, по хоботу, пссиса несчастная… Ага, получил. Ща мы тебе ножки поотломаем… Куда, куда летишь, ёк-комарёк!
Постепенно палаточное пространство очищалось от летающей гнусности, но последний комар казался неуловимым. Он вился в дальнем углу, и, когда Ряша привстал и потянулся к нему рукой, увильнул, сделался невидимым и торжествующе заныл где-то около ряшиного уха.
 — Ну, подожди, паразит, ты от меня всё равно не уйдёшь!- пообещал Ряша и стал раздеваться.
Он стащил с себя брюки и ковбойку, сунул их в изголовье, надел комплект тёплого нижнего белья, свитер, шерстяные носки, на голову водрузил вязаный капор, влез ногами в спальник, вытянулся и вздохнул.
 — Вот и всё, вот и порядочек,- подумал он.- Теперь можно и отдыхать.
Всё-таки здорово придумали люди — отдыхать лёжа.
И марлевый палаточный полог — тоже удачное изобретение.
Ишь, как облепили полог с той стороны. Вообще-то можно поучиться у комаров настойчивости и бесстрашию. Жутко было бы представить, какие они были бы, если их наделить человеческим разумом.
Ряша закрыл глаза и увидел: плотно сомкнутыми рядами двигалось неисчислимое множество странных существ — колченогих, носатых, покрытых густой короткой шерстью, с радужными щитками крыльев за спиной, с тонкими подтянутыми животами. У них были круглые выпуклые глаза, полные холодной решимости и равнодушной жестокости. Они приближались неотвратимые, как конец, и крылья их позванивали: дзнн, дзнн, дзннн…
Ряша вздрогнул и приоткрыл один глаз.
Свет фонарика в палатке позволил рассмотреть, что ему на грудь, прямо напротив его подбородка, садился комар.
Открыв второй глаз, Ряша внимательно следил, как комар потыкался хобот ком в шерсть свитера, пытаясь проткнуть вязание и достигнуть вкусного ряшиного тела.
Комар присел на изломанных паутинках ног, дрогнул крыльями, приподнял острое брюшко и снова сунул хоботок в шерсть.
Никакого результата. Жало изгибается дугой, пытаясь про биться через плотную ткань нижнего белья, и никак не может достигнуть кожи. Побегал, понюхал, попробовал ещё раз. Кажется, есть! Жало входит легко, как нож в масло.
Но не тут-то было! Спазматические движения тела-насоса, недоуменная пауза… Ещё несколько всасываний, и опять вхолостую придётся попробовать на большей глубине.
Жало впивается так глубоко, что комар приподнимает четы ре задних ноги, делая стойку на носу. И снова неудача.
Комар всовывает хоботок почти до плеч, все ноги вытянуты по швам. Вся его поза — порыв, стремление вглубь.
 В это время Ряша пошевелился и осторожно высвободил руку из спальника.
Комар, почуяв опасность, потянул хоботок, упираясь, что есть силы, всеми шестью ногами. Он тянул, дёргал, забегал влево и вправо вокруг собственного носа, паниковал. Но Ряша уже подвёл к комару два пальца и ухватил его за крыло. Комар испуганно заверещал.
 — Попался, гад. Сейчас я тебя казнить буду,- злорадно проговорил Ряша и смял комара.
 В это время снаружи в палатку стал ломиться Завхоз.
 — Отворите, я тоже спать хочу,- потребовал он. 
 — Спи снаружи,- ответил Ряша,- Я только-только всю нечисть извёл, а ты ее снова сюда напустишь.
 — Не боись, уже темно и они все спать по кустикам разлетелись.
Ряша, ворча, сел и начал расчехлять палатку. Через мину ту в палатке уже ворочался Завхоз, устраивая себе ночное лежбище.
 — Ты чего толкаешься, небось, не в трамвае,- проворчал Ряша.
 — Да меня только что комар в нос укусил,- живо отозвался из темноты палатки Завхоз.
 — Всё равно нечего пихаться. Я их до тебя всех перебил, а если и остался один, то подумаешь комар! Дурную кровь у тебя отсосёт и улетит.
 — Да если у него всю дурную кровь отсосать, то он умрёт от кровопотери,- хихикнул из спальника Женька.
Завхоз, что-то неразборчиво проворчал и продолжил возню, сопровождаемую сопением. Я понял, что лишился сна до его полной и окончательной победы над крылатым врагом.
 В борьбе с атакующим его комаром Завхоз применял самую разную тактику.
Сначала он попробовал взять его на живца, отважно выставив из спальника левое плечо, и. размяв правую руку, готовился прибить мучителя. Однако кровосос, не реагируя на посадочные знаки, затеял свои маневры где-то около мозжечка.
Тогда в стратегических целях Завхоз попробовал пожертвовать своей коленкой, посадочным маяком заблестевшей в темноте. Но своенравный комар куснул стратега в лоб.
Завхоз устроил засаду на груди. Не помогло. И когда, наконец, взбешенный Завхоз организовал свой укреплённый район вокруг уха, комар, выйдя из разнузданного пике, зарулил ему в нос.
 — Замурую паразита!- потянулся к носу Завхоз, но от ощущения внезапной удачи чихнул.
Оглушенный этим физиологическим цунами, комар на мгновение затих, но затем, гордый всем пережитым, с остервенением камикадзе впился в оставшееся бесхозным плечо.
Завхоз, пытавшийся одновременно двумя руками чесать в трёх местах, отбить последнюю атаку не смог.
 — И долго этот гад будет меня дегустировать?!- рванулся из спасительного спальника Завхоз и нашарил в темноте баллончик с «Тайгой». Он радостно улыбнулся, слушая, как мощное шипение ядовитой струи поглощает мерзкий писк.
Мы мгновенно попытались скрыться от едкого средства в своих спальниках.
 — Лучше бы ты у Уралочки лак для волос попросил,- заорал из глубины спальника Ряша.
 — А на хрена мне лак,- откликнулся Завхоз.
 — Им можно комара забальзамировать,- пояснил Ряша.
 — Нет, я лучше возьму кровопийцу живьём и выдрессирую, чтобы он тебя закусал. Но не сильно. До утречка, но непрерывного чёса… А то завтрак не сможешь приготовить.
Когда Завхоз примостился в спальнике, тщетно вызывая комара на честный поединок, нудный писк стал как бы стерео фоническим.
 — Размножаются,- обомлел Завхоз.- Скоро здесь целая экспедиция будет! А вдруг они все спиданутые!
Были бы они спиданутыми, Минздрав бы предупредил,- завопил Ряша, мгновенно выпростал из спальника обе руки и произвёл ими какое-то непонятное, но очень эффективное действие.
Писк в палатке мгновенно прекратился, и мы вздохнули с облегчением.
 — Надо не только хотеть, но ещё и уметь, — гордо заявил Ряша, скрываясь в глубинах своего спальника. Через несколько минут в палатке слышалось только мирное сопение четырёх носов.
Закончился ещё один походный день. То, что могло случиться- случилось. То, что могли поймать — поймали. Обычный день.
Уже начали похрапывать мои соседи. Где-то в тайге ночная птица пугала кого-то своими глухими криками-всхлипываниями. Комарьё мягко билось о полотно палатки, как мелкий моросящий дождичек.

Глава тринадцатая. Прохождение второго порога. Камень нашего «преткновения». Сплав спиной вперёд. Челябинцы «ловят» свой камень. Командор поёт соло. Рассуждения о пользе и вреде пития.

Заканчивается очередная неделя августа. Мы в тайге уже одиннадцатые сутки, а кажется, что прилетели сюда только вчера. Однако бег времени неумолим.
Утро солнечное, хотя всё небо подёрнуто облачной белой скатертью-паутинкой, которая так тонка и ажурна, что почти беспрепятственно пропускает сквозь себя горячие лучи небесного светила.
Ряша перед завтраком завёл и оставил болтаться в струе кораблик, на который к нашему удовольствию и попадается очередной ленок. Он не смог спокойно проплыть мимо аппетитного «мыша», которого подвесил на эту плавучую снасть Ряша.
Увидев это, Командор схватил свой спиннинг прицепил «мышь» к поводку, подтянул на метр от конца спиннинга, макнул — опробовал как идёт.
 — Ну, ловись, рыбка большая и маленькая.
Заброс был сделан мастерски. «Мышь» без всплеска приводнилась почти у противоположного берега. Прижав рукоять спиннинга к левому боку, правой рукой Борис медленно крутил катушку.
Так же медленно пересекала течение «мышь», два длинных уса веером расходились по воде. Вот она достигла стержня, качнулась, зарылась в мелкие волны. Точь-в-точь живой зверёк борется с течением. Вот она снова показалась. Вошла в затишок за большим камнем. Миновала его.
Борис придерживал катушку пальцем и тянул «мышь» одним только движением удилища. Снова мелкие волны.
И тут из воды метнулось что-то красноватое, сильно всплеснуло, скрылось, и тотчас тревожно и пронзительно заверещал тормоз катушки.
Борис, перехватив спиннинг в обе руки, начал останавливать большими пальцами вращение катушки и пятился. Удилище гнулось дугой, леска, позванивая, ходила из стороны в сторону, резала воду.
 — Есть,- утвердительно заявил Командор,- теперь никуда не денется. Сдерживая могучие рывки, он с видимым усилием щелчок за щелчком наматывал на катушку лесу и всё пятился. Взбурлило у самого берега. Мы увидели тупую морду, толстое упругое тело.
Держите, сейчас уйдёт,- в испуге пискнула Лида.
 — Без паники. Сейчас я его миленького выведу,- успокоил её Командор.
Рыбина с разинутой пастью и торчащей из неё блесной уже на половину виднелась из воды. Командор одним последним движением выбросил её на берег и тут же ухватил рукой за жабры. Вытащил нож и его рукоятью врезал тайменю промеж глаз.
 — Вот так, родной ты мой. Теперь никуда не денешься,- бурчал он себе под нос.
Пойманный таймень весил килограммов семь.
 — Борь, дай мне бросить,- просит его Лида.
 — На. Только поаккуратнее. Камней много.
Лида размахнулась и сделала заброс. Она сделала чересчур сильный замах, катушка раскрутилась и обросла «бородой» прежде, чем «мышь» коснулась воды.
 — Кто же так забрасывает,- заорал Командор. Теперь будешь до ночи распутывать. Ведь умеешь же бросать. Торопиться не нужно было.
Лида положила спиннинг на камни и начала выбирать леску руками.
«Мышь» толчками приближалась к берегу, перелетая с волны на волну. Внезапно леса натянулась.
Лида подёргала- безуспешно. «Зацеп»,- подумала она и, намотав, лесу на ладонь, дёрнула посильнее. Пошло, но как-то странно тяжело. «Ветка какая-нибудь прицепилась»,- решила она, но в этот момент сильнейший рывок едва не стащил её в воду.
Лёска безжизненно повисла. Чувствуя неладное, Лида быстро стала выбирать её. На конце лески ничего не было — ни «мыши», ни тройника.
 — Борь, а, Борь, у меня таймень «Мышь» оторвал,- тихонько позвала хозяина спиннинга Лида.
 — Три вещи нельзя доверять чужим рукам: фотоаппарат, же ну и спиннинг,- заявил Завхоз, глядя, как взбешенный Командор вертит в руках спиннинг без блесны, но с громадной курчавой «бородой».
 — Рыбачка, елки зелёны! Такого «мыша» загубила,- орал Командор.
 — Не ори. Я тебе своего отдам,- отвечала ему, пришедшая в себя после потрясения, Лида.
 — Не нужен мне твой паскудный «Мышь». Мне мой, родной, нужен.
Так нету ж у меня….
Ладно, прощаю. Лучше плохо, чем никогда.
 В половину первого дня мы начали прохождение порога. Для начала ещё раз переправились на левый берег и вновь осмотрели весь участок предстоящего сплава.
 — Ну, что ж, давайте думать мужики: благо голов не одна и глаз хватает,- обратился к нам Командор.
 — Ага, одна голова — хорошо, а когда в ней что-то есть — лучше,- вторит ему Ряша.- Бывают, правда, случаи, когда одно го ума мало, а двух — ещё меньше.
 — Здесь всё не так просто, но и просто не так,- встрял Шура.
 — И то — хорошо, и сё- не лучше. Вот тебе и то, да сё,- заявляет Завхоз.- Перекрёсток опасности разумнее миновать на стопах осторожности. Надо бы штанцы непромокаемые одеть.
 — Счастливые трусов не одевают. Прочь экивоки и обиняки, — хихикнул Шура.
 — Значится, так. Идём сначала прямо по центру, а затем влево по струе.
 — Нет, здесь сплавляться нельзя. Накроет стояком и хана.
 — А мы немного правее заберём, там ханы поменьше будет.
 — Да не здесь смотри! Смотри дальше.
 — Чем дальше смотришь, тем меньше видишь.
Сегодня, с нового места просмотра варианты прохождения порога смотрятся несколько по другому. В конце концов, решено сплавляться в три приёма. Сначала преодолеть два длинных шиверных прогона с простыми сливами и причалить на левом берегу в уютную тихую бухточку. Затем пройти ещё один прогон, который завершается мощным сливом, в средине которого под водой действительно торчат громадные скальные зубья. После этого будет проходиться самая трудная часть порога — «домино-пятёрка».
Первыми начинают сплав челябинцы. Они лихо проскакивают шиверы, но в конце немного не рассчитывают и входят в основную струю на сливе.
Из-за этого их проносит мимо бухточки и приходится вовсю лохматить вёслами, чтобы выгрести против течения в нужное для приставания место. Мы проходим этот участок много удачнее и лихо заруливаем в тишь бухточки-улова. Правда, и на этот раз Ряше показалось, что уже в самом конце сплава корма катамарана не вышла точно на основную струю, и плот затягивает ниже намеченного места причала. Поэтому он на всю округу дурным голосом заорал.- Антон, греби… Твою мать… Впереееддд…
Это был глас вопиющего в пустыне, так как всё было закончено гораздо раньше, чем до меня дошёл весь смысл его воплей.
Второй участок плот челябинцев преодолевает без всяких приключений. Словно на санках по бугристой горке они спустились по пенистым валам через устрашающие зубья вниз и спокойно причалили за большим камнем-плитой.
Третью ступень они хотят проходить, как и договорились вчера, с крутым заходом слева направо между центральным камнем «домино».
Мы же хотим попробовать идти другим путём: причалить не к левому, а к правому берегу где-нибудь между многочисленными камнями, а затем уже определить наиболее удачный вариант сплава или провести катамаран чалками. Начинаем сплавляться. Довольно удачно проходим крутой слив с зубьями и начинаем выгребать вправо. Именно тут нас и подстерегала очередная неудача.
Чем больше спокойствия у одних, тем больше волнений у других — Женька грёб, как всегда, вяло и неуверенно, и мы не успеваем зайти за камни на мель.
Катамаран подхватила мощная струя, и кормой вперёд понесла в узкий проход между двумя валунами. Плот на полной скорости влетает в дыру и прочно садится левым баллоном на камень.
Нос его мгновенно начинает задираться вверх, а корма под напором струи глубоко уходит под воду.
Федя на своем сидении погружается в воду по грудь. Сидим на камне прочно и уверенно. Что мобильно, то и стабильно: как только я попробовал сойти со своего места и перейти на корму, нас начало стаскивать с камня. Сидим на своих местах и решаем, что делать дальше.
Развернуться носом вперёд мы здесь не сможем. Зачалиться тоже нельзя, так как до обеих берегов далеко, кругом глубокая, кипящая вода. Остаётся лишь одно — столкнуть катамаран с камня кормой вперёд.
Делаем героические попытки. Сантиметр за сантиметром плот медленно начинает сползать с камня.
 В этом нам помогает и мощная струя Серлиг Хема. Наконец он весь оказывается в воде и так же кормой вперёд стрелой несётся в очередной узкий слив порога.
Каким-то чудом проскакиваем между камнями и с маху влетаем в ещё более узкую дыру. Всё это мы проделываем сидя спинами вперёд, практически не видя, куда плывём.
Ряша пытается вертеть головой, как лётчик истребитель во время атаки на него сзади, но толку от этого никакого.
Счёт идёт на секунды и их доли. Нас уже несёт кормой на очередной громадный камень, который всё-таки помогает нам и разворачивает плот носом вперёд.
Около этого валуна нас со страшной силой шаркает левым баллоном о шершавую поверхность скалы и в нем прямо на глазах сбоку образуется длинная рваная щель-пробоина.
Я едва успеваю выдернуть свою левую ногу. Ещё мгновение, и её бы сломало о камень. У нас остаётся ещё несколько мгновений для разворота перед самым последним и самым мощным сливом.
Лихорадочно работаем вёслами, но всё-таки не успеваем до конца развернуться и влетаем в слив боком. Внизу подо мной летит куда-то в пенную воду спиной вниз Женька.
Кричу ему.- Держись руками за раму. Не греби. Держись- вылетишь!
Женька успевает ухватиться за жердину рамы и удерживается на плоту. Меня обдаёт с ног до головы ледяным, пенистым валом. Кругом пена, вода.
Катамаран плюхается с полутораметровой высоты в улов. Сразу становится непривычно тихо. Все на своих местах.
Подрабатываем вёслами и медленно подплываем под крутые скалы левого берега. Всё закончилось благополучно, хотя могло бы быть намного хуже. Плот не подвёл.
Пока мы кувыркались по камням, совершая немыслимые куль биты, а затем демонстрировали водное родео спинами вперёд, челябинцы от души наслаждались этим зрелищем и усиленно работали всеми видами кино-фото аппаратуры, стараясь не упустить ни одного мгновения из этой захватывающей живой картины и запечатлеть её для потомков.
Зачалившись в тихой заводи под скалами, мы несколько минут молча сидели, переживая каждый по-своему все перипетии только что пройденного маршрута. Затем начинаем сливать из сапог воду — там её под завязку. Осматриваем катамаран.
Разорван только чехол баллона, а сам он к счастью цел. Повезло.
Вытаскиваем плот носом на берег, а сами лезем вверх на скалу, откуда открывается превосходный вид на реку, как вверх, так и вниз по течению.
Готовятся к прохождению этого участка и челябинцы. У нас уже всё позади, а им предстоит пережить два десятка секунд острых переживаний и полного напряжения.
Вот они отталкиваются от берега, проходят первый десяток метров и начинают разворачиваться, чтобы попасть в узкий проход между камнями. Но тут не слаженность в действиях преподносит и им сюрприз. Катамаран тоже не успевает развернуться точно носом по струе и со всего маха влетает на здоровенный плоский камень.
Нам хорошо видно со своего места, как ребята суетятся на плоту. Вот Шура выскакивает с плота на камень, чтобы попытаться столкнуть его в воду, поскальзывается и падает спиной в воду. Успевает ухватиться за чалку и по ней снова забирается на камень. На корме машет веслом и руками Командор.
Лида пытается не вмешиваться в эту толкотню и спокойно восседает на своём рюкзаке. Через несколько минут замешательство в команде челябинцев проходит. С кормы на нос, а затем и на камень перебирается Вова, шурует веслом, как ломом. Затем хватается двумя руками за переднюю жердь рамы плота и делает такой рывок, что катамаран пушинкой слетает с камня, а вместе с ним в воду летит и автор.
Однако он мгновенно подтягивается на руках и оказывается на плоту. Сказывается отличная физическая подготовка и богатый опыт водного слаломиста.
После этой неудачи следует уверенный водный слалом между глыбами по мощным струям ревущего Кижи Хема.
 В брызгах и пене катамаран челябинцев сваливается с последнего слива порога и зачаливается рядом с нашим плотом.
 — Вот и всё, а ты боялась,- неизвестно к кому обращаясь, говорит Командор.- Теперь всё знаем. Нет больше на Кмжи Хеме привлекательных мест.
 — Точно, больше на него не пойдём,- присоединяется к нему Ряша.- Тем более, что ни медведей, ни другого зверья нигде не видно. Да и рыбы маловато стало.
 — Сами её, рыбу, и повыбили. А теперь какие-то претензии к реке высказываете, — ворчит Завхоз.
Через полчаса один за одним катамараны уносятся вниз по длинной бурной полукилометровой шивере, в которой также торчат камни, бьётся пена, и встают крутые водяные валы. Но после пройденного только что порога она кажется совсем простенькой и сплав по ней доставляет нам сплошное удовольствие.
Откуда-то из-за склона горы внезапно налетает тёмная, злобная тучка и начинает поливать нас крупным, частым и очень холодным дождём. Нам, подмоченным снизу и сверху струями реки, такой дождик особенных неприятностей не причиняет, и мы переносим его совершенно равнодушно.
Проскочив два или три поворота, останавливаемся на стоянку. Тучка, сообразив, что тратит свои водные запасы впустую, вновь шмыгает за склон горы, и на небе появляется весёлое солнце, которое греет нас своими ласковыми лучами до самого ужина.
Сушим насквозь промокшие вещи, готовим ужин. Сегодня на ужин будет великолепное «ХЕ» из ленка, суп из утки и гречневая каша.
По поводу благополучного завершения сложного участка сплава Завхоз достаёт свои запасы спиртного. Свои манипуляции с канистрой он сопровождает байками.
 — Мужики, слышали потрясающую новость?
 — Какую?
 — В Японии появились таблетки, с помощью которых можно ограничивать себя с выпивкой…
 — Это как же? 
 — Очень даже просто. Спрашиваешь себя- сколько мне сегодня надо? Если сто пятьдесят- глотаешь одну таблетку, если триста- две… А потом, если, предположим, принял не триста, а более, например триста пятьдесят,- отдаёшь добровольно обратно всё, что перебрал…
 — У нас перебора не бывает, мы свою пропорцию знаем… А если нужно лишнее отдать, то и без таблеток быстренько спроворим…
 — И вообще, блажь это! На сколько эта импортная штуковина рассчитана, на сто пятьдесят? Ладно! Значит для наше го Бори, чтобы захорошеть и не пить зря лишнего, надо скушать их пригоршню, ну хотя бы штук семь-восемь. Так ведь, Боря?
 — Ну у у… Если….
 — Никаких если, значит и восьми мало. Так и прогореть можно, зарплат на эту невидаль не хватит.
 — Это для Бориса. У нашего Завхоза наверняка такие таблетки есть. Только он их от коллектива прячет, а сам втихаря пользует.
 — А ты откуда знаешь,- вскинулся Завхоз.- Помните, вчера он раком через стол ползал? А перед этим ничего, си дел, помалкивал. Значит, принял перед этим делом таблеточку, которая ему точно дозу и отмерила. Не дала самому перебрать и нас нормы лишила.
 — Кстати, а кто знает, как водка на Руси появилась? Не знаете? Так слушайте. В конце девятнадцатого века в Прибалтике и Малороссии начали гнать спирт из картофеля. Получалось не вино, а напиток, который русские метко обозвали «брандахлыст» (от немецкого «брандвейн» — бодрящее вино). Брандахлыст делал человека — агрессивным и злым, в то время, как хлебная водка — весёлым и добродушным. Кстати, слово водка произошло от польского «вудка».
Спирт быстро делает своё дело, и уже через полчаса над затихшей тайгой гремят удалые песни, которые исполняют хором Ряша, Командор, Шура и присоединившийся к ним Завхоз. Командор соло исполняет любимую песню:

Осколок проклятый желёза
Пузырь мочевой мне натёр,
Полез под кровать за протезом,
А там писаришка штабной.
Я рвал ему белые груди,
Срывал я на ём ордена.
Ой, Клавка, ой милая Клавка
Налей поскорее вина…


Закончив этот шедевр народного творчества, он тут же за тянул другую песню.

Ты роди мне сына Ваню,
Изгрустился я по сыну…
Буду с ним ходить я в баню,
Будет он тереть мне спину…


 — Боря, вам не кажется, что вы пьёте сегодня слишком много?
 — Возможно, вы и правы, но пью я сегодня с большим отвращением!
 — Нет, правда, мужики, довольно пития. Мне влияние алкоголя представляется адекватным влиянию игры на рояле, но с помощью ботинка. Звуки «музыки» есть, но они не радуют, а лишь раздражают.
Женька, выпив положенную ему порцию, тихо, как мышь, шмыгнул в палатку и затих там до утра.
Вова с Лидой тоже отправились смотреть во сне сегодняшние приключения. Шура ушёл куда-то в темноту ловить рыбу. Лишь неугомонная троица продолжала будоражить заснувшую тайгу своим звериным рёвом.
Через час исчез в палатке и Командор. Только Ряша с Завхозом продолжали гулять и музицировать. Завхоз вдруг обнаружил, что у него чем-то поранена рука. От этого ему становится очень жалко самого себя.
 — Лида,- стонет с привыванием Завхоз.- Помоги, сейчас рука отвалится, ой, как мне больноооо… Ой, как мне плохоооо.. Лида!
Потом, видимо забыв про раны и про то, как ему плохо и больно, он снова начинает петь и пытается изо всех сил упасть в костёр.
Стараюсь помешать ему совершить этот поступок, и усаживаю на землю около огня.
Видно не даром древний грек Анахарсис вещал: «Первый бокал обыкновенно пьют за здоровье, второй — ради удовольствия, третий — ради наглости, последний — ради безумия».
Да и на матушке Руси говаривали: «Первую пить — здраву быть, вторую пить — ум веселить, утроишь — ум устроишь, четвёрту пить — невкусну быть, пятую пить — пьяну быть, чара шестая — мысль будет иная, седьмую пить — безумну быть, к осьмой приплести — рук не отвести, за девятую приняться — с места не подняться, а выпить чарок с десять — так поневоле взбесит».
Завхоз молча смотрит на меня и огонь, а потом вопит в темноту.- Ряша, давай кофе пить!
Давай,- тут же соглашается неведомо откуда вынырнувший из темноты Ряша.- Я даже с очень громадным удовольствием…
Они кипятят кофе в котелке.
Приходит с рыбалки пустой Шура, и троица кайфует на природе ещё часа два. Правда Завхоз иногда пытается заснуть, не сходя с места. В один из таких моментов проревел дурным голосом Ряша.- Не разбужу я песней удалою роскошный сон красавицы моей,- и хлопнул кемарящего Завхоза по заду.
Тот хрюкнул, вздрогнул и очнулся от забытья.- Ты, что сдурел? Так и заикой оставить можно…
 — Не пыли, друг мой! Спокуха! Тоскливый сон прервать единым звуком, упиться вдруг неведомым, родным, дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам, чужое вмиг почувствовать своим,- снова проревел Ряша.
 — Тоже мне поэт фигов…
 — Не поэт, а просто Фет.
Небо всё в звёздах. Тепло, но комар и мошка уже ушли спать по кустам и жизнь только радует. И раз, и другой я уловил, что звёзды еле-еле заметно подмигивали, всё небо одинаково пульсировало. Пульс этот словно был всеобщим и совпадал с тугими толчками, которые я ощущал и в самом себе.
Наступило такое состояние, как будто чутко прислушиваясь, я, наконец, влился в этот древний, дававший жизнь всему, что вокруг, единый ритм, который вращал звёзды и гнал в человеке кровь, который хранил вечный порядок в небесах и давал крат кий миг благостного удовлетворения человеческой душе под ними…

А ночь безбрежна, будто наша память,
А память заштормила, как назло….
Что говорить — весёлыми ветрами
Нас в дальние просторы унесло…


Ощущение бескрайной тайги и хребтов, тянущихся на сотни километров, холодных и глубоких озёр, спрятавшихся где-то в чаще леса, где в такую ночь, конечно, не может быть и нет кроме нас ни единой человеческой души, а только звёзды отражаются в воде, как отражались сто и тысячу лет назад.
Это ощущение накладывало на сидящих у костра свой особенный отпечаток и заставляло ещё более остро чувствовать величие и прелесть окружающей природы.
Вообще всё в тайге — каждый замшелый пень и каждый рыжий муравей-разбойник, который тащит, как похищенную прелестную принцессу, маленькую мошку с прозрачными зелёными крылышками, — всё это может мгновенно обернуться сказкой.
«Случайно на ноже карманном найди пылинку дальних стран, и мир опять предстанет странным, закутанным в ночной туман», — писал Блок.


Усталостью земля объята,
Деревья клонятся ко сну,
И ночь на краешек заката
Плывёт, как рыба на блесну.
 В сгущающемся синем мраке
Слились могучие леса.
Созвездий огненные знаки
Развесили на небеса.
Ни шелеста вокруг, ни ветра.
Недвижны иглы на сосне.
Лишь вздрагивает чуть заметно
Любовь, растущая во мне.
Я всё ищу и не найду ответа.
Как полно дышит грудь! Как на душе светло!
Молчи, молчи, душа! Надолго ль счастье это?
Быть может, не живу, а сплю волшебным сном?
Если б знать, что пьянею на веки
От тайги, и могучей любви,
Я бы спал себе ночью спокойно,
И не ждал ничего от судьбы.


Глава четырнадцатая. Пробуждение после бенефиса. Таёжные птицы. Философия реки. Уловистый Ряша. Словарь для особенно «умных».

Солнечное тихое утро. Лагерь спит. Только Шура, поднявшись пораньше по требованию организма, успевает развести погасший костёр и даже вскипятить чай в немытом суповом ведре. От чая пахнет дымом, уткой и ещё чем-то непотребным, к чаю никакого отношения не имеющим. Ходит по палаткам и предлагает всем это варево.
Встаёт и тихо уходит на рыбалку выспавшийся Женька.
Вылезаю наружу и я. Мою посуду, ставлю на костёр воду для настоящего чая, разогреваю оставшуюся от ужина гречневую кашу.
Выползает из палатки Ряша. Глаза у него сходятся в одну точку к переносице и, как он сам определяет, угол зрения резко сужается.
За ним на свет божий появляется помятый и весь какой-то изжеванный Завхоз. Забыв, что он сегодня дежурный, хриплым голосом вопит. Дежурные, жрать давайте!
 — Кончай вопить, как итальянец!
 — Почему это, как итальянец, а не француз,- обиделся Завхоз.
 — Потому что, только итальянцы никогда не были способны что-либо предвидеть. Они спохватываются и начинают вопить, когда уже ничего нельзя исправить. Платон был продан в рабство за обжорство, а Гераклит умер по причине своего невежества в медицине. Тебе, Завхозик, в полной мере свойс твенны обе эти «добродетели».
 — Ладно болтать, ежовая задница…
 — Не задница, а попочка….
Представив вид ежовой попочки на каменистом бережке, Завхоз фыркнул, как конь перед водопоем, и оглушительно заржал.
Пёстрая бабочка вспорхнула с нагретых солнцем камней, замахала крылышками, удерживаясь в тёплом воздухе на одном месте, а затем, словно приняв какое-то важное для себя решение, полетела в глубину леса.
Командор сидит около палатки и ему совсем даже не хорошо. Глазки у него стали совсем маленькими, борода взлохмачена, редкая шевелюра торчит дыбом. Голова не ворочается.
 В отличие от него Шура бегает по берегу бодрячком, хотя и ему совсем не сладко.
Командор, Шура и Ряша тут же, не дождавшись завтрака, начинают лечиться: изготавливают и принимают строго определённую смесь — тридцать граммов спирта на тридцать граммов воды. Причём повторяют приём дважды, закусывая оставшимся с вечера «ХЕ». Уже через несколько минут им становится легче.
Они оживают буквально на глазах.
 — Заметно хорошеет,- заявляет Ряша.- Эпикур видел высшее благо в удовольствиях духа, а Аристипп- в удовольствиях тела. Я голосую за Аристиппа, хотя немножко и за Эпикура…
Командор, поев немного разогретой каши, залезает обратно в палатку и вновь засыпает. Остальные медленно и бесцельно бродят по берегу.
Сразу же за нашим лагерем начинается крутой открытый склон. На его хребтине растут на редкость симпатичные листвянки и ёлки. Склон сухой: трава и цветочки. В низеньком кустарнике вовсю разговорились птицы. Тишина.
Птицы в тайге, как и всё остальное живущее и растущее, солидны, серьёзны и всеми своими повадками, как небо и земля, отличаются от своих легко мысленных собратьев и сестёр, живущих в средней полосе России.
Даже поют и разговаривают они более кратко и односложно, не то, что сорванец и Дон Жуан-перепел, который каждый вечер, бродя по окрестностям, делает недвусмысленные предложения своим дамам. — Спать пора! Спать пора! Дескать дело уже к ночи, пора и в постель. Самочки перепела в ответ на это фривольное предложение отвечают «тырханьем». В нём звучит живой трепетный вздох, нежный свист, треск….
На эти желанные звуки перепел ещё более азартно откликается своим прямым призывом.- Спать пора! Спать пора! А потом шепотом, но с жуткой страстностью.- Аз-зза! Аз-зза! Аз-зза!. Как будто все перепела на свете влюблены в одну прелестную обольстительницу с зажигательным цыганским именем — Аза.
Течёт река… Вода и берег. Борьба и содружество. То ласково, ровно, золотом песка, мелкой, отполированной веками галькой зелёным травяным ков ром спускается берег к воде, и она осторожно, бережно набегает на него. А то береговая кромка — крутой обрыв, сама неприступность, ощетинившаяся зубцами известняков и песчаников, стволами упавших деревьев.
А внизу — кипение воды, вечное стремление подмыть берег, найти в нём слабое, самое незащищённое место, и иногда это особенно хорошо бывает слышно в ночи — падает в воду, тяжело ухнув, глыба земли или нерасчётливо близко подступившее к обрыву дерево.
Посидите однажды часок-другой возле звонкого речного переката и прислушайтесь.
Чего только не почудится, не услышится, какие слова не угадаете вы — весёлые, смешные, стар чески мудрые. Многое, многое расскажет говорливая, звонкоголосая струя: и пошепчет она вам потаенно, напомнит о чём-то давно забытом, но дорогом, и всплакнёт по-детски светло, и то заветное — услышится, что зрело вашей душе, и любимый голос позовёт вас, полный тихой и нежной ласки.
Река — это голубая трепетная нить, протянувшаяся к нам из прошлого и уходящая в будущее…
Проболтавшись по берегу, Ряша и Шура отправляются ловить рыбу.
Около стоянки им не везёт — поймали каждый по два хари уса. Этого им кажется мало, так как наша коптильня заполнена рыбой всего лишь наполовину. Необходимо повысить интенсивность заготовок, так как сплавляться, включая и отрезок Хамсары, где рыбы ещё меньше, осталось всего ничего.
Поэтому после завтрака, который сегодня закончился аж в половину первого дня, Ряша, Женька и Шура вновь отправляются на заготовку рыбы. Женька и Шура уходят по течению вниз, а Ряша в одиночестве уходит вверх по реке.
Через час вернулся Женька, пустой и молчаливый. Ждём двух других рыболовов. Уже три часа дня, а их всё нет. Нужно продолжать сплав. Челябинцы это и делают. Побросав вещи на катамаран и не дожидаясь Шуры, они отчаливают.
 — Заберём его по дороге,- заявляет Командор.- а не найдётся, так не велика потеря…
Мы, зная строптивый нрав Ряши и учитывая, что он ушёл вверх, не торопимся, спокойно собираем и пакуем вещи, изредка поглядывая на реку — не идёт ли наш добытчик. Через полчаса он появляется около плота.
 — Как у вас здесь?
 — У нас хорошо, а у вас?
 — У нас тоже красиво!- заявил Ряша и протянул нам авоську, набитую великолепными, крупными хариусами. Их там не меньше двадцати-тридцати штук.
Пересчитываем этот великолепный улов, какого в этом сезоне у нас ещё ни разу не было. Хариусов оказывается ровно двадцать семь штук! Сразу же прощаем Ряше его опоздание.
По-прежнему жарко греет августовское солнышко. Иногда над рекой начинает дуть порывистый, прохладный ветерок, сдувая с берега пернатых. В такие моменты становится особенно приятно. Постепенно небо начинает заполняться облаками.
Во время сплава Федя и Вова, не размениваясь на мелочи, ловят по великолепному ленку. Ещё несколько хариусов ловят Женька и Шура. Подсчитав вечером сегодняшний улов, выясняем, что всего сегодня поймано тридцать пять хариусов.
Никаких сложностей во время сплава сегодня не было. Кижи Хем быстро и спокойно нёс наши катамараны вниз. По берегам молчаливо стояли лиственницы, ели и редкие кедры. Часто встречаются целые плантации бадана. Бурые ползучие корни бадана похожи на кольчатый хвост ондатры.
От них широкими розетками пластались овальные, вытянутые листья. Толстые жирно-мясистые, поблескивающие тёмным изумрудным лоском, они были все пронизаны ветвистыми прожилками.
Из таких вот корешков здесь делают знаменитый «саянский настой-зелье», которым охотники-промысловики всегда пытаются «оклематься», чтобы «утихомирить ноженьки болючие».
Сибиряки иногда зовут бадан «монгольским чаем», а в давние времена, по рассказам старожителей, баданом будто бы дубили звериные шкуры, а так же добывали из него густую зелёную краску для шерсти.
Кроме всего прочего смесь сухой тополиной коры и вяленых листьев бадана может даже заменить махорку. Причём такое курево будто бы «бодает» похлеще любого самосада.
На стоянку встали около восьми часов вечера. На ужин готовим жареную рыбу и уху-комби — из рыбьих голов и мясных кубиков. Варево получается своеобразное, но по-своему аппетитное и вполне съедобное.
Две стихии — вода и огонь — с непонятной завораживающей силой извечно влекут человека к себе. Долго-долго можем мы смотреть на костёр, на пляшущие языки пламени, на раскалённые угли, при малейшем дуновении воздуха вспыхивающие огнём. Что в это время вспоминается, что грезится?
Потрескивают сучья и поленья, выбрасывая искры. Человек думает, отрешившись от волнений, от забот и ему хорошо. Может быть, в эту минуту сны детства возвращаются к человеку, каждодневно окруженному всевозможными машинами, светящимися экранами телевизоров, грохочущими и гудящими станками, прыгающими стрелками приборов.
А где-то там, на поляне детства, горит его маленький костёр, он сидит рядом с отцом, и необъятный мир ещё только подкрадывается к нему.
У костра сидим втроём- я, Ряша и Завхоз. Берусь за блок нот и карандаш, но в голове гудит пустота, писать не хочется.
Всё, что карандаш нацарапал на листочках блокнота в течение этого дня, казалось напыщенным и жалким, как искусственные цветы из розовой бумаги.
Я молча оторвал и разорвал в клочья несколько исписанных листков. Очень хотелось вечера, когда изгнанные с утра краски — чёрная и золотая — ночь и огонь — вернуться на землю.

Здесь духи гномов, фей и великанов
Беспечно бродят в девственном лесу.
И эльфы из цветов, как будто из стаканов,
Как вина сладкие, ночную пьют росу.
Увидишь это — в счастье верить можно.
Ведь только в этот безмятежный час
Кругом всё истинно, не ложно,
И так бывает, право же, не раз.
Кружатся мысли в искромётном танце,
Так хочется любить, мечтать, страдать,
Что побежал бы юным оборванцем
Коней пасти или снопы вязать.
А солнце тонет в розоватой пене,
Кругом всё тише, глубже и темней,
И под кустами кружевные тени
Ложатся спать, как в горнице своей.


И вечер пришёл… Он тихо протащился по распадкам и горушкам, зажигая над тайгой скупые огни звёзд. Затем вспыхнул могучим закатом на моей руке, и пустота в душе постепенно сменилась спокойной радостью усталого человека.
Даже от сигаретного дыма, которым усердно окуривали меня Ряша и Завхоз, вдруг почему-то запахло мёдом, столетьями скитаний.
Я глубоко вдохнул в себя этот воздух, насыщенный кроме запаха табака до предела озоном, и сказал: Пахнет жизнью!
Ряша и Федя играют в слова- составляют новый толковый словарь для особо умных. Начинает Ряша и изрекает.- Автолиз это мойщик автомашин.
Федя вторит ему.- Амбар — столовая, работающая вечером, как ресторан.
Ряша продолжает. Банкрот — стакан, для хранения вставных челюстей.
И пошло и пошло работать воображение: Бредни — бродяги… Бюретка- сотрудница… Вализа- безответственный чело век… Валуй- лесоруб… Валидол дорожный рабочий… Жужелица- ворчливая жена…
 — Не надоело, — спрашиваю я их. 
Завхоз тут же отвечает.- Надо много учиться, чтобы знать хоть немного.
 — Ладно, вот ты, умный, знаешь, как делают пушку? Не знаешь? Берётся длинная дырка, обмазывается горячим железом и получается ствол.
Из палатки челябинцев раздаётся какой-то шум, возня и крики. Это неугомонный Командор, сходив по малой нужде, решил снова напугать только что уснувшего Шуру.
Не залезая в палатку, он оглушительно рявкает по-медвежьи и тут же хватает через тонкую ткань палатки лежащего с края Шуру.
Тот спросонья ничего не может понять, ойкает и, как ошпаренный, выскакивает из своего спальника прямо на спящего Вову. Тот в свою очередь орёт дурным голосом.- Чего, кому надо?
За компанию тоненько взвизгивает Лида, но, быстро сообразив в чём дело, заливается смехом.- Шура ты знаешь, что сейчас похож на скворца, испуганного до поноса.
После этого события все обитатели палатки долго не могут утихомириться, и оживлённо обсуждают это происшествие.
Звёздная ночь проходила над землёй, роняя холодные искры метеоров, в тихом шорохе ветвей, в сонном шуме падающих струй воды через отливающие тусклым серебром глыбы камней.
Я никак не мог понять, почему именно ночью, когда над миром нависает звенящая, осязаемая даже кожей, тишина, шум грозно ревущих днём порогов и перекатов словно по мановению волшебной палочки затихает и становится едва слышен. Но стоит только подняться в небо меднолицему солнцу, как вновь начинает грохотать весь неугомонный механизм реки.
«Всё тайна. Всё загадка. Звёздное небо над головой и категорический императив внутри нас» это Кант.
К часу ночи всё небо, как по мановению волшебной палочки, мгновенно заполняется тучами и начинает идти дождь.

Глава пятнадцатая. Последний порог Кижи-Хема. Снов Выбор меню и приготовление завтрака. День сплошных неудач. Встреча с кабаном. Снова бенефис.

Дождь продолжает периодически идти на протяжении всей ночи. По пологу палатки то с шумом бьют крупные капли, то тихо шуршат мелкие.
Под эту дождевую музыку часто просыпаюсь и прислушиваюсь. Самое неприятное для меня выяснилось только утром, когда я вылез из палатки.
Оказалось, что я забыл убрать под тент сапоги, и в них спокойно затекла дождевая водичка. Такой же участи подверглись и мои носки, вывешенные для сушки на рогульки около костра.
Приходится сушить их во время приготовления завтрака, щеголяя в кедах на босу ногу.
Утро без дождя, хотя небо всё в сплошных облаках. Толь ко изредка среди них появляются небольшие голубые просветы, которые вновь быстро затягиваются очередными порциями облачности.
Сегодня дежурят Ряша и Женька. Ряша переругивается с Завхозом по поводу выбора утреннего меню.
 — Слушай, Завхоз! Может стоит побаловать нас, любимых, горячей гречневой кашкой с тушоночкой? Тушоночка, заправленная в горячее ведёрко, будет очень даже способствовать повышению её вкусовых и питательных качеств….
 — Обойдёшься. Может, ты ещё скияков захочешь?
 — Если расскажешь, кто они такие, может и захочу.
 — Скияки это не кто, а жареное мясо из шестимесячных бычков, которых перед убоем два месяца поят пивом и массируют им бока. Можно представить, какое у них мясо!
 — Класс. Одни уважают урюк в рассоле, другие любят с горчицей варенье. Но это всё не имеет роли. И, кроме того, не влияет значения. Давай, и скияки, и тушенку.
После недолгой перебранки Ряше удаётся уговорить Завхоза на выдачу гречки на завтрак. Пока Женька возится с завтраком, Ряша уходит на берег со спиннингом и возвращается оттуда через полчаса с двумя приличными ленками.
Лениво бросает их на травку и хвастается, высунувшемуся из палатки Завхозу. Я ещё парочку майг заблеснил!
 — Чего, чего ты там заблеснил?
 — Не чего, а кого… Майгу — говорю… По-эвенкийски так ленка кличут.
 В уловистости ему не откажешь. Присоединяется к Женьке, который никак не может справиться с костром, так как дрова за ночь изрядно намокли.
Ряше процесс поддержания огня даётся много удачнее, хотя и он тратит на это не мало своих физических и моральных усилий.
Уже минут через десять Ряша совсем очумел от дыма и готовки. Сейчас он был похож на кота, напившегося валерьянки, объясняется только афоризмами…
 — Как дела, старина?
 — Как? Всё кипит, только ничего не варится!
 — Долгое ожидание завтрака сожрало моё терпение, ибо терпение- вата, а ожидание- огонь, как учил нас Абиб-и-Сабар
 — Не гундось! Всё уже готово. Па-а-прашу к столу… Вам предлагаются на трапезу омары, паштет из голубей, холодная телятина, оленьи языки, баранина с каперсами, английский ростбиф, фаршированные трюфелями яйца цесарок, свиная грудинка с шампиньонами, лососина с зелёным горошком, нежнейшая жареная утка с картофелем и яблоками, молоденькие огурчики-корнюшончики, зернистая икра, балык осетра, бедро шахини…..
 — Кончай травить… Что ты там на самом деле за бурду соорудил?
 — Это ты сооружаешь, а я готовлю, и только изысканные блюда.
 — Не хвались. Как говорят на Востоке, если сделал доброе дело- брось его в воду.
 — Сам ты, как говорят на том же востоке, бьешь языком пустословия в барабан красноречия. На вот жри,- с этими словами Ряша поставил перед нами целое ведро подгоревшей гречневой каши, из которого несло переваренной тушенкой.
Недалеко от нашей палатки на ветку листвянки уселась тёмно-коричневая птица, густо осыпанная белыми жемчужными крапинками. Она была крупнее скворца, но несколько меньше галки, остроносая и головастая. Увидев нас, пеструха надрывно закряхтела, заскрипела, словно рассохшаяся дверь «крээк-крэ эк-крээк
 — Вот нахалка, ничего не боится,- возмутился Командор. -Ничего я сей час вмажу…
 — Кому это ты там грозишь,- заинтересовался Завхоз.
 — Кукаре, вот кому…
 — Сам ты кукара. Мог бы и по-русски ответить, что кедровка прилетела. Я сейчас тоже возьму малопульку и стрельну.
Убить зверя, поймать птицу, обмануть рыбу — человеку гораздо проще, чем удержаться от того, чтобы не стрелять, не ловить, не пугать.
Сегодняшний день можно было смело назвать днём непрерывных неудач. Сначала у экипажа челябинцев сошло сразу один за другим три ленка. Причём хватали блесну они в одном и том же месте и практически одновременно. Улова лишились Командор, Вова и Лида.
Затем неудача поджидала нас. Мы сплавлялись первыми, и ушли далеко вперёд.
После одного из крутых поворотов впереди открылся бурный, но мелкий перекат. В этом месте в Кижи Хем впадал его очередной левый приток. На правом берегу, как раз напротив устья притока в густых кустах мелькнуло что-то крупное и чёрное.
 — Медведь, — прошипел тихо Ряша: — вон там впереди, справа… В кустах… Медведь!
 — Где? Ничего не вижу,- так же тихо зашипел Завхоз.
 — Только что зашёл обратно в кусты. Смотри впереди метрах в двухстах от нас…
Действительно, впереди в кустах шевелилось что-то живое и тёмное. Смотрим на него во все глаза…
На прибрежную косу медленно вышел из кустов не медведь, а здоровенный кабан. Он постоял, повертел клыкастой головищей, медленно сошёл с берега в воду и стал осторожно перебредать на левый берег. Потом для него стало глубоко, и кабан, оглушительно пофыркивая, поплыл.
 — Гребите, гребите сильнее, мужики. Сейчас мы его прихватим. В жаркое будет! — шипел со своего места Ряша.
Мы усиленно налегли на вёсла, и катамаран резво понёсся вперёд к желанной добыче, но кабан оказался резвее и нас, и течения и, когда до него оставалось метров сто, он уже выходил на берег, стряхивая с себя водяные брызги.
Хватаю свою мелкашку, как могу прицеливаюсь. Выстрел. Промах. Пуля прошла чуть-чуть выше и ударила в воду за кабаном. Перезаряжаю винтовку.
 В это время кабан ошалело замер на месте и стал вертеть головой по сторонам, пытаясь рассмотреть откуда же прилетела эта свистящая штуковина.
Целюсь снова, стреляю. Куда попала пуля не видно, но кабан делает молниеносный скачок вперёд и летит во всю прыть по каменистому берегу в кусты.
 — Всё, ушла свинка пастись,- с сожалением произносит Завхоз.- Не промазал бы, можно было бы «кэ кхо» сотворить. Может и охота пошла бы лучше.
 — Что сотворить?
 — «Эк Кох», что по-лаосски означает- нейтрализовать судьбу. Для этого доброму духу нужно сделать приношение в виде свиньи или хотя бы курицы.
 — Ага, или лося, или хотя бы гуся…
Опять меня подвели американские патроны. Никак не могу к ним привыкнуть. У них настолько велика начальная скорость, что обычный прицел не подходит. Сейчас я стрелял на прицеле пятьдесят метров и всё равно завысил. Нужно стрелять на нулевом.
Сплавляемся дальше, обмениваясь впечатлениями о только что произошедшем происшествии.
Ряша констатирует.- Нам не елось, не пилось, не ловилось, не спалось… Только на душе всё томило смутной надеждой, неясным ожиданием.
Его желание, как ни странно, сбывается, так как через час ушедшие вперёд челябинцы отличились: подстрелили молодого аппетитного гусёнка.
Один Женька никак не реагирует на окружающий его мир.
 — Слушай, Женька, ты, что сегодня совсем оглох? Зовём тебя, зовём, а ты никак не реагируешь и не откликаешься…
 — В этом мире, где кроме природных шумов приходится слышать преимущественно глупости и пошлости, глухота скорее привилегия, чем недостаток. Вот я этой самой привилегией и пользуюсь, дорогие мои,- философски изрёк в ответ наш молчун.
Через несколько быстрых коротких перегонов-перекатов хватают ленки у Женьки и у Завхоза. У последнего ленок сразу же сходит с блесны, а Женька подводит своего к самому плоту и пытается рывком затащить к себе на колени.
Ленок прогибается крутой дугой, делает свечку и срывается с крючка в воду.
Через несколько минут у Завхоза сходит с блесны ещё один ленок.
 — Непруха, так непруха,- сокрушается он. 

Страницы: Предыдущая 1 2 3 4 Следующая

Статья разбита на нескольких частей. Читайте предыдущую часть, следующую часть

| 14.11.2005 | Источник: 100 дорог |


Отправить комментарий