Отзывы туристов о путешествиях

Побывал — поделись впечатлениями!

Черногория, Прчань, вид с балкона
Главная >> Россия >> Кижи-Хем. Часть 3


Забронируй отель в России по лучшей цене!

Система бесплатного бронирования гостиниц online

Кижи-Хем. Часть 3

Россия

Глава десятая. Шура читает по-тувински. Таймени и ленки. Белый Нефрит Командора. Шурины кеды растут на дереве. Ряша и Антон философствуют.

Просыпаемся рано. Утро прекрасное. На небе ни одного облачка, ярчайшее обжигающее солнце. Саяны снова дарят нам изумительное по своей красоте бездонно-голубое небо и залитые золотом солнца горы.
Особенно прекрасным было самое начало зарождающегося дня, когда темнота ночи постепенно озарялась светом упорно пробивающего себе дорогу наступающего дня.
Огненное солнце с маху упало в воду, и вся поверхность переката мгновенно покрылась ослепительно яркими, алыми гребешками — морщинками.
Река вспыхнула румянцем от этой смелой шутки небесного светила и как будто замерла в оцепенении. Но солнце снова медленно всплыло на поверхность, подплыло к берегу, выползло на пологий берег и стало карабкаться вверх по склону к вершинам сопок, зажигая на своем пути проявившуюся из мрака уходящей ночи зелень леса. Солнце достигло вершин и, собравшись силами, совершило смелый прыжок на голубое полотно неба. Наступило сказочное утро нового, несущего нам радость жизни и неожиданность новых встреч дня.
Шура радует коллектив неожиданно открывшимися у него способностями: читает Лиде книгу на чистейшем тувинском языке. Книгу мы случайно нашли на берегу около старого кострища. Хриплый голос Шуры очень подходит для чтения литературы на местном языке. Шура весь покраснел от натуги, выговаривая трудно произносимые незнакомые слова, стараясь читать с выражением и большим чувством. Звучало это приблизительно так.
 — Шожгал крей кадыырын хылырадыршалый-ла берди. Хундус сараат кырынга оорга дескилен турдар кижи бологат. Богузун канчан баады бо…
Он тут же делал для нас вольный перевод прочитанного.- Кончай свои дела. Кижи Хем подождёт. Иди сюда ко мне, и мы уйдём вдаль в тайгу заниматься любовью. Ей богу кончай! Я уже не могу больше терпеть….
За эти признания Лида награждает автора-переводчика увесистым тычком половником по спине и у него сразу же отпадает всякое желание заниматься переводами с тувинского и любовью тоже.
Завтракаем вчерашними лепёшками-блинами и пшённой кашей. Пшено промыли не очень хорошо, и в каше то и дело попадаются какие-то камешки и шелушинки.
К каше Завхоз выдаёт по порции возвращённого к жизни топлёного масла.
Московская половина коллектива, за исключением самого Завхоза, от него отказывается, так как из бидона снова несёт совершенно непотребными ароматами.
Чистейший воздух тайги мгновенно разбавляется тлетворным запахом цивилизации.
Лида никак не может одолеть свою порцию каши.
Вова требует.- Не позорь «кишку»- так он называет баллон катамарана, на котором закреплено законное место Лиды. — Доедай…
Лида давится, кхекает, но продолжает поглощать остатки каши, стараясь не позорить «кишку».
Командор подвешивает на воткнутой в берег палке голову ленка. Это очередной знак идущим за нами киевлянам, что рыба в реке есть. Ленка мы вчера благополучно засолили.
Ряша делает со всех слайды. То и дело слышится его голос.- Шура, поверни ко мне свой фейс в полфас. Я буду делать тебя в контражуре.
 — Лучше сделай меня в пастельных тонах, — просит Шура.
 — Обойдёшься без пастели и в контражуре…
 — Ну, сделай, как прошу. Ты мне друг или кто?
 — Друг, но в разумных пределах.
Солнце становится всё горячее и буквально прожигает наши тела насквозь. Запасаемся бешеным ультрафиолетом на весь последующий год.
Собираем по берегу разбросанные везде вещи, подкачиваем ката мараны, грузимся и отплываем.
Утром был забавный случай. За поворотом реки раздался резкий свист. Что это? Неужели киевляне сумели догнать нас так скоро?
Командор оглушительно свистит в ответ. Из-за поворота снова раздаётся громкий свист. Командор опять вторит ему. Ему снова отвечают…
 — Догнали всё-таки, клещи. Теперь прощай свободная жизнь,- сокрушается Шура.
 — Не боись, Шура! Не люди это…
 — А кто же ещё?
 — Хищник это свистит… Птица.
Надо же… Так здорово людям подражать насобачилась.
 — А может и не она людям подражает, а люди ей? 
 — Всё одно. Не влияет значения. Главное — не киевляне…
 В пять часов вечера мы подошли к левому притоку Кижи Хема Ашкосоку. Рыба сегодня снова ловилась плохо, только челябинцы поймали шесть хариусов. Мы же не поймали ни одного, и это выводит из себя самолюбивого Ряшу. Солнце жарит и жарит. Воздух раскалён добела.
На небе ни облачка. Замерли в оцепенении комар и мошка, только неугомонные и бесстрашные слепни делают на нас неожиданные налёты.
Во время пережора Женька обнаружил в лесу трёх глухарей. Вернее одного глухаря и двух копалух. Хватают ружья и убегают с Командором на добычу реликтовых птиц. Однако птички оказались более проворными и догадливыми, чем наши охотники, и благополучно своевременно скрылись где-то на склонах.
Не доходя километра полтора до очередного левого притока Ашкосока, мы снова наткнулись на охотничью избушку. Построена она метрах в двадцати от воды на левом берегу Кижи Хема. Изба очень хорошая.
Даже единственное стеклянное окошко в ней оказалось целым. Рядом с избой построена баня. Валяются разбросанные ящики, эмалированный таз. На деревьях натянута антенна.
На Ашкосоке делаем остановку на ночлег. Даже не установив палаток, уходим вверх по притоку к водопаду. Командор успел сделать это ещё раньше и убежал к водопаду раньше всех. На берегу в одиночестве остаётся лишь Женька, которого, как он потом будет утверждать, забыли пригласить.
 В пешем переходе нет ничего страшнее карликовой, каменной берёзки. Длинные, как лианы, её коричневые глянцевые плети с короткими острыми отростками, покрытыми мелкими зелёными листочками, разбросаны по курумникам мотками колючей проволоки. Упругая, гибкая, берёзка хватает намертво. Вырываться силой бесполезно. Попался- остановись, распутайся, внимательно осмотрись, найди, куда можно поставить ногу. Спешка абсолютно противопоказана.
Рванулся, дал волю злости, и началась цепная реакция! Камни между берёзкой сплошь заросли скользким мхом. Мхи самой разнообразной окраски: белые, зелёные, фиолетовые, бурые, розоватые. Часто попадается голубика.
Наконец продираемся сквозь это колючее заграждение и попадаем в сухое болото, уткнувшееся в склон ближайшей горы. Когда мы пересекли болото, то к нашей радости обнаружили вполне приличную звериную тропу, уходящую круто вверх по склону в нужном нам направлении.
Вдоль тропы росли невысокие кустики голубики, сплошь покрытые крупной созревшей ягодой. Решили на обратном пути набрать ягод для компота.
Тара для этого есть- моя жокейская шапочка. Тем более что мы уже собирали в неё красную смородину и она уже приобрела своеобразный оттенок. Кроме голубики вокруг много кустиков жимолости.
Синяя жимолость является чемпионом среди водосборов Саянской тайги. На её пористых сизых листьях всегда скапливаются крупные чётки дождевой воды.
Спрятавшись от солнечных лучей в густые шерстинки, они терпеливо подкарауливают случайных путников, чтобы мгновенно осыпать их с ног до головы весёлым, радужным фонтаном.
От этих красивых, искристых фонтанчиков через минуту-другую становишься промокшим до нитки. Вот и сейчас повсюду жирными чернильными кляксами свисали продолговатые капли-ягодины жимолости.
Они казались тёмно-фиолетовыми фонариками между овальными ворсистыми листьями, которые попарно, друг против дружки, топорщились на ломких, суховатых ветках. Неожиданно стали попадаться кустики рододендрона.
 — Шура смотри, вот он- рододендрон золотистый…
 — Ну, и что в нём золотистого? Стебли какие-то грязно-бурые, старые листья тёмно-коричневые, где оно, золото-то?
 — Ошибаешься, Шура. Имя у него законное. Знаешь почему? Ты вот возьми, разотри несколько листочков и сразу же почуешь, как на тебя пахнёт слабым и очень тонким чайным ароматом. Таким аппетитным, что невольно подумаешь: вот бы сейчас стаканчик горяченького, золотистого, запашистого чайку!
Шура не поверил. Нагнулся к вырванным растениям и захватил в горсть несколько плотных, толстых листьев, сорвал их, помял в ладонях, потом понюхал… От ладоней действительно пахнуло сухим чаем. Выбросил растёртые листья в траву и нехотя разрешил.
 — Раз пахнет, пущай золотистым называется. Для меня всё одно, что рододендрон, что кашкара. Была бы польза.
Минут через двадцать с трудом поднимаясь по крутому склону горы мы услышали мощное гудение падающей воды, отдалённо напоминающее шум от движения тяжело нагруженного железнодорожного состава. Внизу под нами гремел водопад Ашкосока. Мы умудрились пройти мимо него и оказались выше и сбоку.
Спустившись по салам вниз метров на восемьдесят, мы, наконец, увидели сам водопад. Зрелище было незабываемое.
Солнце вошло в зенит, прорвав обложную пелену. Его вездесущие щупальца-лучи вцепились в косматую гриву водопада и, держась за неё, соскользнули вместе с потоком к подножию скал.
Прежде не освещённая солнцем на фоне тёмной скалы водяная лавина казалась мрачной, матово-серой. Пронизанная солнечными блёстками вода вдруг заиграла яркими цветами радуги на фоне изумрудного поддона. Тысячи разноцветных искрящихся фонариков зажглись одновременно, мерцая, кувыркаясь, перепрыгивая с места на место.
Теперь весь водопад был освещён солнцем, и в его падающих струях весело играла радуга.
Из расщелины, промытой веками на самой вершине скалы, словно из гигантского лотка вырывался могучий поток, который падал вниз почти не разливаясь по отвесному неровному склону.
Река падала с двадцатиметровой высоты в узкую щель между отвесными скалами. Водопад был образован двумя ступенями. Первая ступень метра три высотой завершалась небольшим горизонтальным уловом, который обрывался дальше вниз зигзагообразным вертикальным руслом. Скалы были светло-коричневого цвета.
Внизу под водопадом кипела белая пена, и в воздух поднимались тончайшие кружева, сотканные из множества водных брызг и воздушных пузырьков. Дальше река, сплошь забитая огромными валунами, делала пологий зигзаг, пробивалась между скал небольшими пенистыми сливами и уносилась за поворот. Около воды на гранитных валунах лежали вырванные с корнем и отшлифованные водой деревья.
Вода играла всеми ощутимыми для человеческого глаза красками, повторяя необычные оттенки скального покрова, при солнечном свете сверкая ослепительной радугой, отражённой в струях, брызгах и каплях. Чем ниже опускался поток, тем больше он бурлил, разбрызгивая по сторонам пышные клочья ослепительно белой пены. И как только пена оседала на каменных выступах, она теряла первоначальный молочный цвет и казалась шалью, связанной из мельчайших ярких воздушных шариков. К подножию скал вода падала почти отвесно, многочисленными тяжёлыми струями, висящими как кисти огромной тюлевой шторы.
Кисти шевелились, переплетались между собой, раз двигались, неожиданно открывая наблюдателю блестящую поверхность скального монолита. А уже в самом низу, падая в реку, поток скалил каменные зубы, рокотал громоподобным смехом, плевался бешеной слюной.
По скользким замшелым камням стремительно стекали тысячи звонкоголосых струй, сливаясь у подножия скаля в один мощный поток. Они, как струны многоголосого оркестра, издавали оглушительный однотонный звук, и звук это, повторяемый беспрерывным эхом, включивший в себя удары водяного молота по каменной наковальне и шипение беснующихся брызг, господствовал над всей окрестностью.
Вдоволь налюбовавшись открывающимся сверху зрелищем, мы спустились вниз к самой воде, где около нижнего улова бродил Командор со спиннингом. Широко улыбаясь — настал миг его удачи и торжества- он хвастливо продемонстрировал нам двух пойманных им тайменей.
 — Дай разочек бросить, — жалостливо проскулил Вова.
 — Обойдёшься, клещ! Самому хочется, — заявил счастливчик и побежал от нас по камням в сторону, непрерывно смыкая спиннингом.
Фотографируемся, любуемся редким зрелищем падающей массы воды. Командор не прекращает забросы спиннингом. Вдруг он кричит нам, что у него взял таймень, но сошёл. После этого он в течение получаса безрезультатно пытался предлагать тайменю различные блёсны и даже пойманного здесь же под водопадом хариуса. Больше таймень ловиться упорно не желал.
Насладившись от души великолепием водопада и окружающей природы, мы вернулись обратно в лагерь, и только азартный Командор продолжал своё безуспешное занятие.
По дороге набрали голубики на компот. Несмотря на то, что ломились напрямик через тайгу, вышли точно к месту нашей стоянки. Там никого не было.
На невысоком плоском камне лежали четыре порции конфет и колбасы, на сковородке сиротливо скукожились четыре горки утренней пшенной каши, в ведре скучал остывший чай.
Посоветовавшись, решаем, что такое холодное пойло мы пить не будем, и завариваем новый чай на смородиновом листе. Смородиновый запах и привкус придали приготовленному напитку особый аромат.
Командор возвращается в лагерь где-то через час после нас и приносит-таки с собой таймешонка килограмма на два с половиной и ленка, чем ввергает Шуру, Вову и особенно Ряшу в шок. В глазах счастливца так и светится радость и гордость — как-никак, а первого тайменя на Ашкосоке поймал именно он. 
Завистники, схватив спиннинги, разбегаются по сторонам. Через минуту был слышен только свист блёсен, который постепенно замолкал по мере удаления рыболовов от лагеря. Не успел Командор как следует насладиться своей победой и триумфом, как из-за поворота выбежал Шура и с громкими воплями помчался к лагерю. С собой он тащил тайменя весом килограммов на десять.
Командор сразу же сник и загрустил. Помучившись своим поражением минут пять, он схватил спиннинг и убежал снова пытать рыбацкое счастье на Ашкосоке. Не выдержал и Завхоз- он тоже взялся за спиннинг.
Женька, как настоящий пустынник, взял снасти, перебрёл реку в брод и стал ловить рыбку в полном одиночестве далеко внизу по течению. Итак, сегодня снова пошли таймени. Хариусов мы поймали тоже немало, аж целых семнадцать штук.
У Командора набухли груди и округлились бёдра. Вся его крепкая фигура сейчас была до краёв наполнена каменным здоровьем. Он звенел, если до него дотрагивались рукой.
Кроме рыбы Командор притащил от водопада ещё и здоровенный булыган молочного цвета. Утверждает, что это белый нефрит.
 — Такой есть только в Забайкалье и здесь, в Саянах, утверждал доморощенный геолог.- За рубежом по восемьдесят долларов за килограмм идёт. А в моём целых два.
 — Отломи рубля на три,- прошу я его.
 — На рубли не отламывается, только за валюту.
Вернувшийся Ряша профессионально осмотрел притащенную Командором ценность и авторитетно заявил.- Дерьмо собачье! Никакой это не нефрит. Таких здесь по всему берегу навалом набросано. На бери и выбрось.
Командор сопротивляется.- Не ври, мне геологи говорили- точно нефрит. Смотри, ножом не колется и цвет, как у свиного сала.
 — Вот-вот. На Котуе ты собакиты собирал, а здесь на Кижи Хеме- свиониты…
 — Не верь, не верь! На Бамбуйке геологи точно такие же иска ли… И вообще, хватит мне зубы заговаривать! Я есть хочу.
 — Прежде чем за стол садиться, руки помой! Они от твоего свионита побурели.
 — Ладно. Пойду, помою… Кстати, ты знаешь, что такое вода? Нет? Водой называется жидкость, которая не имеет цвета и которая чернеет, когда мы моем руки.
 — Ага, а ветер — это воздух, который торопится.
 — Не жизнь, а топтогон. Сплошной, перманентный марцефаль, сиречь конфликт.
Уходя на рыбалку, Шура бесхозяйственно разбросал на каменистой косе шмотки, в числе которых были и кеды — его единственная кроме сапог обувка. Накануне он лишился из-за своей неряшливости шерстяных носок и портянок, которые оставил на память последующим путешественникам на одном из пережоров, развесив для просушки на кустики. Из-за этого бедному Шурику пришлось рвать на портянки почти ненадёванную куртку-рубашку от трикотажного тренировочного костюма.
Сейчас, глядя на сиротливо брошенные хозяином кеды, у нас мгновенно зародилась весьма паскудная идея наказать «рачительного» хозяина за расхлябанность и разгильдяйство. Мы взяли найденное на берегу лиственничное удилище длиной около семи метров и с помощью его приспособили оставленные Шурой кеды на сучки толстенной лиственницы, стоящей рядом с кострищем.
Занимался этой операцией, причём с громадным усердием, Ряша. Для того чтобы поднять обувку как можно выше над землёй он использовал не только преимущества своего роста и удилища, но и полутораметровый пень, с трудом притащенный им откуда-то из кустов.
Взгромоздясь на это шаткое сооружение, он вывесил кеды на высоте более десяти метров.
Мы с Завхозом поддерживали его во время проведения этой операции с двух сторон, чтобы он не сверзился с неустойчивого постамента. Кеды тихонько раскачивались под действием прибрежного ветерка и выглядели на своём новом месте весьма экзотично. Несведущему человеку было трудно сразу сообразить, каким образом они могли очутиться на столь необычном месте.
Мне сразу вспомнился случай из студенческой жизни. Были у меня два знакомых хохмача — Боб Чеянов и Боб Бабаянов. Учились они в МФТИ. Друзья часто придумывали хохмы-головоломки, которые подолгу не могли разгадать окружающие.
Один раз, чтобы испытать на сообразительность одного не в меру заносчивого сокурсника они подняли снизу по верёвке на высоту восьмого этажа в своем общежитии здоровенное кресло и привязали его снаружи форточки той же самой верёвкой. Потом позвали к себе умника и предложили втащить кресло снаружи в комнату.
Кресло не проходило не только в форточку, но и в раскрытое окно. Бедолага мучился и потел около часа, но потом сдался. Общество долго потешалось над этим случаем и передавало его, красочно расписывая детали по другим общагам.
Когда Шура вернулся с рыбалки, он снял сапоги и долго-долго рыскал по берегу в поисках кед. В конце концов, он всё-таки обнаружил их на новом месте и стал с удивлением созерцать необычную, загадочную картину.
 — Чтой-то кеды нынче низко по деревьям рассаживаются, не иначе, как к дождю, — острит Командор, глядя на обалдевшего от увиденного Шурика.
Наконец Шура пришёл в себя и зловеще прошипел.- Поскольку я не знаю, кто сотворил эту подлючку, то имею право подозревать всех остававшихся в лагере. А, следовательно, я теперь буду долго и жестоко мстить каждому…
Завхоз советует ему попытаться раскачать высочайшую листвянку, а Ряша попытаться сбить обувку выстрелом из карабина.
 — Ничего я делать не буду, и снимать кеды тоже не буду. Буду вам жестоко мстить, — сопротивлялся их советам Шура.
С этим словами он улёгся на землю точно под теми сучьями, на которых висела его обувка, и стал смотреть на неё печальным взглядом мученика. После первой нашей бани он выглядит очень живописно: пепельно-серые волосы, лохмами торчащие в стороны, чёрная щетина бороды с проблеском отдельных седых волос и бронзово-коричневая задубевшая под ветром кожа лица. Синие спортивные штаны с белыми лампасами, заправлены в коротенькие резиновые сапожки. На берегу под деревом лежал настоящий бродяга из рассказов Джека Лондона.
 — Ты что застыл, как гормон в электрическом поле,- напустился на Шуру Завхоз.
 — Почему это, как гормон,- обиделся тот.
 — Потому. Разъясняю для непонятливых. Электрическое поле регулирует передвижение в растениях их гормонов роста.
 — Выяснено, что ток всего в пятнадцать-двадцать микроампер, идущий по проводам вдоль стебля, полностью блокирует передвижение гормона ИУК из верхушки побега, где он синтезируется, в остальные части растения.
 — ИУК? Это, что ещё за тварь такая? Или такой?
 — Шура, вы человек энциклопедического невежества. Это гормон индолилусной кислоты.
 — Начитался. Затяжелел от знаний… Изыди наукоёмкий… Мы тоже не ботфортом комсоме хлебаем. Тоже образование кое-какое получили. Каждая сосиска из себя колбасу строит.
Вечером, когда мы вспарывали рыбу для засолки, оказалось, что Шура поймал не тайменя, а таймениху, в которой было около восьмисот граммов великолепной оранжевой икры. Она была тут же приготовлена к употреблению. Получилась целая миска редкого кушанья. Это настоящее богатство по настоящим временам.
На ужин был жаренный таймень, малосольный хариус, красная икра, и, конечно же, весомая граммулька для души. Чем не ресторанное меню?!
Все набросились на предлагаемые лакомства и не отрывались от них, пока не наполнили свои животы до состояния барабана. У особенно прожорливых отчётливо бурчало в кишках.
 — Кишка в атаку на пищу прёт,- заявил Шура.
 В это время Ряша потихонечку достал из чехла свой двенадцатикалиберный бофлинт, отошёл в сторону метров на пятнадцать и, прицелившись, спустил курок. Грянул выстрел. Шура, словно резвый козлик, сиганул со своего места в сторону, но не успел и сверху на него вместе с толстыми сучьями рухнули вниз и оба кеда. Вернувшись на место, Шура долго изучал вернувшуюся к нему обувку, нашёл пару отверстий от дробин и угрожающе попёр на Ряшу.
 — Теперь ты на меня всю жизнь работать будешь! Век тебе со мной не расплатиться! Модельную обувь попортил — ни вида, ни качества.
 — Обойдёшься! Не граф какой и в такой походишь!
Так закончилась эта маленькая забавная история. Шуру тут же отправили чистить и солить только что пойманного им хариуса, а заодно и остальную рыбу. После чистки рыбы обиженный Шура взял кораблик и удалился в устье притока переживать в одиночестве свой позор. До вечера он поймал ещё пяток хариусов. Рыба по нашим оценкам была второго сорта — не те размеры. И мы пустили ее на уху вместе с таймешиными головами.
Удобные, разношенные, как домашние туфли, не беспокоящие мысли бродили у меня в голове и настойчиво просились наружу.
 — Почему-то в вечернее время в окружающем нас мире преобладают оттенки густой зелени, ты, не находишь? спрашиваю я Ряшу.
Тот лениво потянулся и заявил.- Я не кошка, в темноте никаких красок не различаю…
 — Грубый вы нынче, Ряша.
 — Вы, тоже не подарочек. А моя грубость, сами знаете, от сердечной душевности… Но вам этого не понять!
 — Ладно, будем взаимно вежливы. Приглашаю вас, как Кристиан Донати, удалиться в сей прекрасный уголок и предаться приятной беседе, а пока мы будем услаждать взоры приятным видом деревьев и реки, дух наш одновременно приобретет пользу от слуха и удовольствие от зрения.
Ибо, как говорилось в древнем писании, пусть человек, стремящийся к зрелищным удовольствиям, созерцает восход и заход солнца, смотрит на диск луны, то возрастающей, то убывающей, на сонмы звёзд, сверкающих в небе. Пусть созерцает он смену времён года и лицо земли, увенчанное горами, реками, морями, населёнными пунктами, рыбами, животными, птицами и людьми.
Поднимаю кверху глаза, чтобы убедиться в том, что в глубине небесной бездны вселенной никуда не убежало созвездие Пса и что Большая Медведица по-прежнему заботится о Малой. И что так же сияет Полярная Звезда, скромная умница, помогающая всем путешественникам на свете не сбиться с пути.
Наконец и Ряша проникается окружающей нас красотой, настраивается на мою философскую волну и задумчиво произносит.
 — Прощай, уходящее сияние дня, здравствуй, медленно темнеющее небо. Приезжать сюда, в тайгу, ей богу, стоит лишь тем, кто умеет видеть и слышать. В тайге- сознание, память, мысли все обостряется. В тайге я один. Я ощущаю в себе центростремительную силу, идущую от моей макушки к моему пупку.
 — Не к пупку, а к желудку.
 — Может и к желудку, какая разница… Здесь думают о жизни и делают дело, иногда маленькое и скромное, но важное, потому что в воспоминаниях, которые потом пишутся, в бесконечных рассказах, которые здесь так охотно рассказываются, в разговорах, которые здесь не умолкают, всегда сквозит высокая мысль о чистоте и бесконечности природы и её проявлений.
Это был необыкновенный вечер, который, увы, нигде не запечатлен, никем не зафиксирован, не записан.
Вокруг бушевала во всём своём многообразии прекрасная таёжная ночь, и звезды на небе, образовав бесконечный светящийся хоровод, беззвучно танцевали сиртаки.

Как хорошо у костерка прилечь
 В тот час, когда взойдёт луна,
И слушать горной речки речь,
Что бьет волной по камню дна.
Эта речь. Чем ты раньше была?
Над ущельями дымкой туманной?
Светом дальней и яркой звезды?
Глухариною песней гортанной?
Cтоном свежего ветра в горах?
Иль в долине ночной тишиною?
А теперь, наконец, как во снах,
Она разом наполнилась мною.
Я вновь вернулся в юные года,
Готов я плыть в мечте за океаны.
Мне вновь доступна чувства высота,
Что в клочья рвёт холодные туманы.


Глава одиннадцатая. Мирис. Женька идёт к водопаду. Ряша и Вова купаются. Заяц. Лида ловит первого ленка. Сонет клозетной бумаге. Снова немного философии.

Саяны — есть Саяны! Вчера бушевало солнце, и всё сгорало от жары, а сегодня снова холодно, очень холодно. Всё вокруг покрыто инеем. На небе, как и вчера, ни единого облачка.
Из палаток доносится переругивание Командора и Ряши.
Погодку бы сегодня получше, да таймешат с ленками побольше, — мечтательно потянулся Командор.
 — Запросики у вас, Боренька! А из белья ничего не нужно?
 — Спасибо. Возьму мукой, если Завхоз всю не разворовал.
 — Слушай, шёл бы ты к этим… ну те, которые с хвостиками…
Ряша пробует начать ловить рыбу, но клёва нет. У нас даже появляется теория, объясняющая причину такого чередования полос рыболовных удач и неудач: холодно- мошка прячется по кустам и над рекой не летает. Хариус не дурак — он это понимает и спокойненько себе спит в камнях на дне. А раз спит хариус, то спит и таймень, который питается хариусом. Рыба спит — клёва нет.
 — Время, проведённое на рыбалке и на охоте, в срок жизни не засчитывается. Раз рыба спит, надо спать и нам, — заявляет Ряша и снова залезает в палатку.
Один пустынный человек, схимник и одиночка-Женька уходит в шесть часов утра к водопаду. Накануне Ряша дал ему настолько «чёткое» описание маршрута к водопаду, что наш Женя забурился глубоко в тайгу и прошёл мимо него далеко вверх по притоку.
Он ушёл в сторону от притока и махнул через невысокие горушки-складки склона километров на шесть-семь, хотя до водопада было всего пятнадцать минут тихого хода. Изрядно устав и не найдя желанного водопада, он пошёл назад вдоль склона и увидел водопад далеко внизу под собой.
Спускаться к нему было далеко и лень, так что наш путешественник вернулся в лагерь, так и не полюбовавшись этой достопримечательностью. Всего он путешествовал по буеракам на склонах около пяти часов. Пришёл в лагерь к одиннадцати часам, голодный и злой. Мы уже начали волноваться столь долгим его отсутствием и строить разные предположения о причинах его. Решили отправить на поиски Женьки Командора.
Тот, взяв с собой ружьё, уходит в тайгу. Однако оба ходока, как и следовало ожидать, где-то разминулись, и Командор вернулся в лагерь на полчаса позже Женьки, когда тот вовсю уписывал за обе щёки остывшую порцию своего завтрака.
Злой от пустой пробежки по горушкам и бурелому, Командор шумит на Женьку.- Уйми жвало, едок? Не один кормишься! Ишь всю кашу в один мах пробузовал! Мог бы и о других вспомнить!
И тут, на удивление всем, Женька выдаёт.- Если бы не склероз, я бы постоянно думал о других.
Но это событие состоялось позже, а пока мы вернёмся в это незабываемое утро.
Наконец появился ослепительно белый, раскалённый диск солнца, и поток серебряной лавы хлынул с гор в долину, затопляя все её выемки, и обрушился на мгновенно затихшую в предчувствии чего-то необыкновенного реку.
Вода в ней мгновенно закипела и ударила в глаза таки ми ярчайшими отблесками, что я невольно зажмурился. Ему и раньше приходилось наблюдать такие великолепно-сказочные картины, но каждый раз он снова и снова замирал в невольном восторге от увиденного.
Солнечный расплав, расправившись с тайгой и рекой, перелился на небо и стал медленно разогревать его. Нежная голубизна неба постепенно переходила в золотистый, необычный, встречающийся только в древних церковных иконах, раскрас, секрет которого унесли с собой великие художники-умельцы. Небо стало до жути тёплым и осязаемым.
Наступал день, залитый солнцем и голубым небом. Солнце всё больше походило на молодого древнего бога, нагого и розового в необъятных, морских разливах тёплого ласкового неба.
Нежный, невероятный запах окружал их. Запах мёда и спелой травы — неповторимый, колдовской, таёжный запах, чуть разбавленный близостью чистейшей воды горной реки…
 — Нет, это даже не запах,- думал  я.- Запах- слишком грубое, неточное слово. Тут уместнее аромат- мирис… Коротенькое и звучное, как звук скрипки.
Для городских ландшафтов, где асфальт, камень, табак- там действительно можно говорить о запахе. Запах- это когда воняет. Но вода, трава, мёд это только мирис… И больше ничего. Хубава мирис,- повторил я про себя задумчиво, смакуя это выражение.
Почему-то сразу вспомнился Золотой Берег, где я впервые услышал это милое выражение.
Жара уверенно выжимала из воздуха последнюю влагу. В душном тяжёлом мареве дрожали далёкие голубоватые размытые вершины Удинского хребта.

Уж проснулась тайга. Стали светлыми дали.
Первый солнечный луч заскользил по воде.
Загудела мошка. Мы прекрасно поспали,
Как, пожалуй, не спится нигде.
У костра, как всегда, суетится дежурный,
Пахнет утренний чай горьковатым дымком,
И шумит перекат — весь блестящий и бурный,
По которому вниз скоро мы поплывём.
Сон согнала тайга. Птицы всюду запели.
Бурундук на пеньке залихватски свистит.
Снова в путь нам пора через тиши и мели.
Солнце катит свой диск в потеплевший зенит.
Завершает свой бег уходящее лето,
И листвянок листва отдаёт желтизной.
Стая диких гусей, как прощальным приветом,
Нам махнула крылом над бегущей волной.


Часам к десяти солнце полностью справилось с ночными завоеваниями ночного холода и теперь вновь вовсю бесчинствует надо всем живущим и растущим.
Правда, сегодня появился несильный, свежий ветерок, и он изо всех сил пытается охладить раскалённые под солнцем тела и предметы.
Покидаем гостеприимный Ашкосок и продолжаем сплав.
Если посмотреть вниз по реке, то открывается незабываемое по красоте зрелище- по водной поверхности сплавляется вниз сплошной поток расплавленного, слепящего глаза серебра.
Этот расплав неоднороден. Он состоит из мельчайших струй, завихрений, чешуек, которые образуют сплошной серебряный панцирь-скатерть, уносимую вниз быстрым течением реки.
Наши катамараны всё время пытаются догнать этот несущийся впереди расплав, но, несмотря на все наши усилия, никак не могут этого сделать. Расплав несётся впереди и не даёт себя настигнуть. Все предметы, попадающиеся на его пути, он мгновенно вбирает в себя, и они также начинают сверкать серебром.
Поток уверенно обгонял наши суда, слепя глаза и, мешая осматривать маршрут впереди. А солнце снова и снова продолжало сливать в воду очередные расплав ленные слитки своих лучей, и они, сливаясь с водным серебром, мгновенно тону ли в нём.
Между этими серебряными плитами и нитями на воде в некоторых местах бежали тёмные, матовые пятна и ленты. От этого вся поверхность реки казалась ковром сказочной работы, где серебряные и золотые нити чередовались с изумрудными чёрными нитями. Когда начинал дуть ветер, расплав мгновенно разрывался на мельчайшие серебряные шарики, которые вприпрыжку катились по воде.
Всё вокруг замерло, подчиняясь власти солнца. Только неугомонные кулички-пискунки носились вдоль берега низко над водой и оглашали тишину разом левшей от жары тайги своим тонким пронзительным писком.
На песчаных отмелях берега стали попадаться гусиные следы и их помёт, но самих гусей нигде видно не было.
Наконец поймали на кораблик сразу пять крупных хариусов. Командор и его команда тоже добыли трёх хариусов и одного ленка.
Завхоз сидит на своём рюкзаке молчаливый и задумчивый. Когда он впадает в задумчиво-мечтательную меланхолию, то становится похожим на карамору беззащитного длинноногого комара, который лениво бродит осенью по оконным стёклам и не очень сердится, когда ему в силу привычки или просто так, от нечего делать, отрывают ноги.
На Ряшу напала, как он говорит, водная болезнь- он беспрестанно пьёт воду, а затем обильно мочится.
Делает он это, не сходя с плота. Где-то к четырём часам дня на изумительно голубом небе появились первые ослепительно белые, воздушные облака, похожие на только что раскрывшиеся коробочки хлопчатника.
Сплавляемся без остановок, продолжая непрерывно махать спиннингами. У Завхоза кто-то брал блесну, но вытащить рыбину он так и не смог, она сошла далеко от плота.
Хотя уже и довольно поздно, устраиваем пережор. Сегодня он просто царский — финский сервелат, красная, вернее янтарно-жёлтая икра тайменя, остатки жареных рыбьих потрошков, печенье, конфеты, сухари, крепчайший чай.
Похоже, Завхоз совершенно разомлел от жары и полностью потерял контроль над продуктом.
Кусочки колбасы, которые нарезал на пережор Ряша, были удивительно миниатюрны. Однако наши друзья, как люди науки знали, что малый размер всегда можно компенсировать их большим числом. Они тихонько и настойчиво подзадоривали его.
 — Режь, режь, режь. Ещё много осталось…
Не обращая на них никакого внимания, Ряша продолжал своё занятие, философствуя при этом. Личность есть наблюдаемая функция, показывающая, как индивид или система преобразует параметры ситуации выбора в ожидаемую удельную ценность.
Даже Сократ в те далёкие времена понимал, что познать самого себя задача нетривиальная, как теперь говорят. Поэтому мы можем позволить себе не решать её и жить, не очень себя понимая.
Все блаженствуют от обильной и вкусной пищи. Подобревший и сытый Завхоз посмотрел на Командора и милостиво спросил.- Добавки ещё хочешь?
 — Ну, вообще-то… Не то чтобы…. А в общем…. Прошу не отказать в желаниях….
 — Ладно, не умничай, давай свою посудину. Последнее отдаю. Вот только чем ты за мою доброту расплачиваться будешь?
 — За натуральные продукты лучше всего расплачиваться натурой.
 — Нужна мне твоя вонючая натура…
Неожиданно запросил добавки Шура.
 — Ну, ты и обжора. Ни слуха, ни зрения. Невозможного просишь. Видишь, что уже всё подмели…
 — Если у человека плохой слух, то у него хорошее зрение. Если плохое зрение, то хорошее обоняние. Если плохое обоняние, то хороший аппетит. В каждом человеке есть что-то хорошее. А разницу между возможным и невозможным понять нельзя.
Сразу после еды Ряша и Вова бегут купаться. Вода всегда была Вовиной стихией, и он постоянно садился в лужу. У него протекают сапоги. Поэтому Вова решает купаться прямо в них. Искупавшись, он снимает сапоги, выливает из них воду и снова напяливает на босу ногу.
Бурчит себе под нос.- Сапоги мои того- пропускают Аш-Два-О. Будем снова их клеить, чтобы по тайге бродить. В жизни всё имеет срок. У сапог он знать истёк.
Ряша, лёжа после купания на тёплом песочке, философствует.- Нет, чело века создал всё-таки не труд, а отдых. Вот лежу я сейчас и мечтаю. Собрать бы все горы, что стоят на земле, в одну гору, сложить бы все камни в один камень, слить бы все озёра, моря и океаны в одно море, а потом закатить бы этот камень на эту гору, да пустить его в эту речку! Вот бы булькнуло!
Пестрокрапчатый куличёк прыгал по гладким и скользким валунам и тонко, жалостливо всхлипывал.- Тили-ти-ти… Тили-ти-ти. Как будто уговаривал.- Отпустите… От-пус-ти-те
 — Гуляй, гуляй, недомерок… Тебя и так никто не трогает,- грубовато шумнул на него Ряша.
 — Ты чего это пузом кверху развалился и на небо пялишься?- кричит Ряше Командор.
 — Так мне предначертано свыше! Ибо природа, заставив все другие существа пригибаться к земле, чтобы принимать пищу, одного человека, то бишь меня, подняла и побудила его смотреть в небо… Так сказал не кто-нибудь, а сам Марк Туллий Цицерон. А лёжа на спине на небо взирать ещё удобнее и приятнее… Философы древности утверждали, что смотреть на небо более достойное занятие для человека, чем пялиться на редкие и прекрасные предметы, разнообразные цвета, блеск золота и драгоценных камней…
 — Гляди, гляди, да только не забывай, чему нас Лактанций учил.
 — Рот, нос и половые органы необходимо использовать не для наслаждений, а по их прямому назначению.
Я лежу на песочке записываю в блокнот свежие впечатления и крапаю немудрёные стишки.

Что ищем мы в глуши таёжной?
Небес бездонных глубину?
Реки свободную волну,
Иль встречу с зверем осторожным?
Быть может таинство закатов
На фоне диких синих гор?
С самим собой извечный спор
Под шум звенящих перекатов?


Солнце катилось по небесной дороге над тайгой и рекой, небо накрыло лес хрустальным колпаком, и тишина рождалась в прозрачной пустоте словно что-то материальное.
Тайга тоже тонет в небе. Тайга тоже смотрит в реку. Река бежит куда-то вдаль. И во мне снова просыпается сказка детства. Сердце билось в такт бегу карандаша легко и быстро.

У Завхоза чёрный день:
У него сошёл таймень,
А быть может и ленок,
Всё рано не доволок…
Ходит, хмурится Завхоз,
Был он полон страстных грёз-
Чудо рыбу заблеснить,
С нею гордо походить,
Привезти в соли в Москву,
Чтобы было что к пивку.
Солнце по небу плывёт,
Рыба больше не клюёт.
У Завхоза чёрный день:
У него сошёл таймень.


Глядя на меня, Ряша задумчиво произносит.- Стать что ли и мне писателем, да нет- не смогу… Задница устаёт… Лучше напьюсь сегодня до смерти… А ты води, води дланью по скрижалям. Твори историю наших странствий.
 — Прекрасная мысль. Я хочу умереть с тобой вместе,- тут же отреагировал Завхоз.
Женька ходил в прибрежных кустиках и что-то там выискивал. Вдруг он засуетился, и до нас донеслось.
 — Ряш, а Ряш! Смотри, какая ямка интересная.
Ряша нехотя поднялся с тёплого песка и направился к нему.
 — Никакая это не ямка, а, кровь из носу, натуральный барсучий сортир. Смотри, она вся дерьмом наполнена, и, похоже, свежим,- тут же отозвался он, не побрезговав обследовать содержимое ямки-сортира органолептическим способом, то бишь поковыряв дерьмо пальцем и обнюхав оный.
 — Ну, так уж и барсучий сортир. Может это суслик или сурок какой нагадил, — засомневался Женька.
 — Неаа… Точно, барсук. Он- зверь дюже чистоплотный, в норе ни малейшей грязинки не допустит. Выкапывает такие ямки и гадит аккуратненько только туда. Когда наполнит, то старательно её зарывает. А эта, видишь, ещё не полная. От норы такие ямки располагаются не очень близко, но и не очень далеко. Может нору поискать?
 — Да ну его. Чего мы с ним делать будем?
 — Чего, чего. У барсука жир целебный. Да и мясцо никштяк!
 — Брось ты эту затею. Некогда. Был бы глухарь или куропатка какая. А с барсуком возни больно много.
 — Ладно, уговорил. Поехали дальше.
Вчера от перегрева у меня болела голова. Вечером даже пришлось часок полежать в палатке и засосать таблетку.
Поскольку и сегодня принимаю мощнейшие солнечные ванны, раздеваясь при каждой остановки до плавок, решаю под страховаться и беру взаймы у Вовы синюю жокейскую шапочку-кепочку. Щеголяю в этом завлекательном головном уборе.
Сегодня у меня произошла очередная походная потеря: у кино камеры где-то отскочил и потерялся лимб с показателями чувствительности киноплёнки. Теперь придётся при перезарядке выставлять чувствительность наобум, по памяти.
Челябинцы сразу же после пережора уплыли вперёд, а мы продолжаем оставаться на берегу, где несчастный, разморенный Завхоз продолжает жаловаться нам на судьбу злодейку, а затем, схватив спиннинг, возвращается вверх по течению в то место, где у него что-то сорвалось.
Там он начинает непрерывно махать своим, вернее взятым у меня, спиннингом. Это ни к каким положительным результатам не приводит.
Пытается помочь ему и Ряша, но, махнув пару раз своей снастью, он сворачивает её, быстренько спешит в ближайшие кустики и там надолго затихает.
Рядом на берегу спиннингует и Женька, делая через каждый заброс, то зацеп, то ветвистую «бородку». Рыба упорно отсиживается где-то в глубине реки, и брать блесну не хочет.
Загружаемся на свой плот и продолжаем сплав. Не успели мы отплыть, как на самом срезе воды и берега увидели мирно сидящего зайца, который с любопытством смотрел на наше приближение.
Ряша мгновенно схватил свою двустволку и у нас над головами прогремел оглушительный дуплет. Дробь бороздит воду и песок совсем рядом с косым, но его не задевает.
Заяц делает кульбит и стрелой мчится в кусты. Ряша прыгнул в воду и кинулся вслед за ним. Через минуту мы слышали только треск веток под его сапогами. Гремит глухой выстрел.
Ряша возвращается потный и злой, заяц больше ему так и не показался, вернее, показал приличную дулю.
Вместо зайца охотник бросает на плот кулика-пискуна, который подвернулся ему под руку. Экспромтом родился стишок.

Сел косой на берегу.
Вон он. Вот он — не гребу…
Хватай Ряша карабин,
Суй в него пяток дробин,
Целься лучше, по ушам!
Над тайгой — трам, тарарам…
Бьёт в кусты поверх картечь,
Заяц наш успел утечь.
Плот причалил к бережку,
Ряша убежал в тайгу.
Время медленно течёт,
Выстрел где-то рядом бьёт.
Ряша притащил нам птицу,
Есть нам чем теперь кормиться.


Сегодня открыла счёт своим рыболовным трофеям и Лида. Она поймала на спиннинг отличного трёхкилограммового ленка.
Когда Ряша увидел, что обладателем очередного ленка стал не он, то завопил на всю тайгу. Счастье чаще всего ведёт себя, как ветреница- улыбается одному, а отдаётся- другому!
Лида тут же ответила ему.- Вы, Ряша, мучительно остроумный человек,- после чего направилась в кустики.
 — Куда это вы, уважаемая, направляетесь, за какой такой надобностью? — хитро прищурившись, вопрошает Ряша.
 — Кто куда, а я в сберкассу, — буркнула Уралочка, давая этим понять, что не всегда прилично спрашивать, куда и по какой причине направляется человек в определённые моменты своей многообразной жизни.
Когда она возвращается на берег, Ряша всё ещё не отошедший от зависти к уловистой рыбачке продолжает приставать к ней.
 — Сударыня! Любвеобильное сердце моё, терзаясь и стеная, взывает к вам с ангельской мольбою. Предпочтите меня всем светским мужчинам или возьмите из груди сердце сие и скушайте его, как жидкое яйцо! Мрачный вихрь сотрясает своды моего черепа, и кровь пылает, как жидкая смола! Мне наскучило любить лошадей и прочих животных, и я ищу любви у более квалифицированного существа- женщины.
 — Здесь лошадей и животных нет, одни козлы! И вообще кончай бредятину пороть, сразу видно, что у тебя от мозгов только мрачный вихрь и остался…
 — И не бредятина это вовсе. Так сам Андрей Платонов писал, а он прозаик известный.
 — Он-то может и прозаик, а ты просто фига с ушами,- парировала Уралочка.
 — Ох, и не правы, вы сударыня, не правы. Вот покеда вы отсутствовали, я целый сонет клозетной бумаге сочинил:

Прощай вся жизнь, смешная и шальная.
Комфорт и все удобства полюбя,
Я тихо никну, с горя умирая,
Из-за того, что нету здесь тебя.

Как можешь ты, просителей губя,
Исчезнуть так! Ведь я умру сгорая,
Лишился я блаженств земного рая.
Из-за того, что нету здесь тебя.

Изменница! Клозетная бумага!
Будь ты мужчиной- вот перчатка, шпага.
Я не простил бы подлость никогда!
А возвратишься — отомщу сурово.
Спущу в сортир, не ожидай иного.
Пусть смоет грех не шпага, так вода!


 — В глупости человек сохраняется, как шуба в нафталине,- выслушав эти вирши, констатирует Лида.- Не можешь приличные стихи по-русски писать, учи французский, может на нём лучше получится.
 — Не суди меня так строго, красавица ты наша. Ты не Лида, не Уралочка… Ты Донна Соль! Гордость и краса кижихемская.
Вспоминаю, что в тридцатых годах 19 столетия в С-Петербурге блистала красавица, которую кто-то прозвал по имени главной героини драмы В.Гюго «Эрнани»- Дойна Соль. Ей даже были посвящены следующие стихи:

Вы — Донна Соль, подчас и Донна Перец!
Но всё нам сладостно и лакомо от вас,
И каждый мыслями и чувствами из нас
Ваш верноподданный и ваш единоверец.
Но всех счастливей будет тот,
Кто к сердцу вашему надёжный путь проложит,
И радостно сказать вам может:
«О, Донна — Сахар! Донна Мёд!»


А насчёт французского, так это совсем не проще. В старые времена французский на Руси многие лучше русского знали, хотя жить во Франции и не жили. Как говорил один порядочный старичок. В Париже порядочному человеку жить нельзя, потому что в нём нет ни кваса, ни калачей.
 — Язык-то многие знали, да стихи вот на нём писать не умели. Андрей Шувалов, блестящий царедворец двора Екатерины, приятель Вольтера и Лаграна, сам часто писал французские стихи, которые приписывались лучшим французским современным писателям и были непереводимы на русский язык стихами. Можно лишь приблизительным способом передать смысл одного из его стихотворений: Эта непобедимая любовь, которую ношу в груди, о которой не говорю, но о которой всё вам свидетельствует, есть чувство чистое, пламень небесный. Питаю её в себе, но, увы! Напрасно. Не хочу быть апостолом обольщения. Я был бы благополучен, встречая вашу взаимность. Проживу весь век несчастным, если вы меня не полюбите; Умру со скорби, если полюбите другого.
 — Вот и я только амфигури сочинять могу. Знаешь, что такое амфигури? Амфигури это куплеты, положенные на всем известный напев; куплеты эти составляются из стихов, не имеющих связи между собою, но отмеченных шутливостью и часто неожиданными рифмами. Например, всем известное четверостишье- С дуба падают листья ясеня, не фига себе, не фига себе… Так, что Лидочка не сердись. Единственной настоящей ценностью нашего бытия являются вовсе не золото и деньги, а, как совершенно справедливо утверждал Сент-Экзюпери, роскошь человеческого общения.
Да, не прост, совсем не прост наш Ряша. Многое читал, многое помнит.
Слушая их шутливую перебранку, мне, почему-то ни к селу, ни к городу, вспоминается где-то слышанный анекдот: Один пастор венчал однажды двух молодых весьма невзрачной и непримечательной наружности.
По совершении обряда он сказал им напутственную речь, в которой было и следующее.- Любите друг друга, дети мои, любите крепко и постоянно, потому что если не будет в вас взаимной любви, то кой чёрт может вас полюбить.
У Завхоза кто-то сошёл во второй раз.
Челябинцы сегодня поймали двух ленков, таймешонка и четырёх хариусов, а мы всего лишь- пять хариусов.
Наша коптильня, привезённая челябинцами, наполнилась за эти два дня рыбой уже на одну треть.
Ближе к вечеру Командор стрелял по пролетающему над рекой гусю, но…
Он плюнул в воду, засунул ружьё под обвязку и произнёс.- Не будем уточнять. Как говорил один мудрец недолёт или перелёт, какая разница- всё равно мимо.
На ночёвку останавливаемся на острове. Уже около восьми часов вечера. Вечер очень тёплый. Нужно ждать перемены погоды.
Ощущение бескрайной тайги и хребтов, тянущихся на сотни кило метров, холодных и глубоких озёр, спрятавшихся где-то в чаще леса, где в такую ночь, конечно, не может быть и нет кроме нас ни единой человеческой души, а только звёзды отражаются в воде, как отражались сто и тысячу лет назад — это ощущение накладывало на сидящих у костра свой особенный отпечаток и заставляло ещё более остро чувствовать величие и прелесть окружающей природы.
Жара спала. Небо начинает заволакивать облаками. Где-то далеко за горами беспрерывно полыхают мощные зарницы. Там вовсю бушует гроза.
Это очень далеко от нас и громовых раскатов здесь совершенно не слышно. Грозы проходили, не задевая нас, и заваливались за гребни гор.
Очень хотелось спать. Даже не спать, а дрыхнуть взасос.

Не унывай! Заройся в свой мешок поглубже,
Дыши в рубаху, отгоняя дрожь.
Над всей тайгою труженицы тучи
Давно уж бродят, высевая дождь.
Лежи и слушай. Безответный, зряшный.
И будь в тайге ты, как в жилом углу.
 В палатке есть тепло травы вчерашней,
Примешанное к нашему теплу.
Дремли себе под лёгонькою крышей,
Пускай звенят потоки по камням.
Не до тебя растрёпанным и рыжим
Пичужкам, рыбам, травам и зверям.
Не мало дум пока лежишь ты теплишь,
Но для тайги судьба твоя проста,
Как та листвянка, что на мшистом пепле,
Как птица с неуютного гнезда.
Ты думай, что домой приехал. Весь паришься…
И все к тебе… Ну, как,- хочется узнать.
Мечтаешь здесь, что там не наговоришься,
Домой вернулся- нечего сказать.


Глава двенадцатая. Лиду терроризируют. Федин ленок. Ряша добывает утку. Второй порог Кижи-Хема. Битвы с комарами.

Тепло. Облачно, но в разрывы небесной занавеси то и дело проглядывает ласковое солнышко. Резвятся «пернатые». В палатке челябинцев терроризируют Лиду.
Слышится голос Шуры, часто перебиваемый встревающим в процесс Командором.
 — Заберите отсюда этого врача. Житья от неё совсем не стало. То ей холодно, то жарко, то душно, то воняет от вас. Вчера ложусь, а она- убери фонарик, сделай ночь! Да, и о здоровье нашем совсем заботиться перестала. Даже таблеток не предлагает. Раньше хоть люмбаги растирала, а теперь сов- сем обленилась. Заберите её отсюда. Продаём вместе со шмотками. Даже рубль в придачу даём.
 — Если тебе в жизни всё надоело, не надоедай этим другим. В слишком тёплых микроклиматах портятся характеры.
 — Умная больно стала. Лучше бы посуду помыла.
 — Сам помоешь. А то ишь мужик нашёлся. Придумали себе автомобили, чтобы мыть их вместо посуды. Мал, да фекал.
Люди делятся на слушающих, не слушающих и подслушивающих. В данное время я невольно подслушивающий. В нашей палатке этого диалога кроме меня больше подслушивать некому, так как Женька хлопочет у костра с завтраком, а Ряша и Федя соревнуются друг с другом в художественном храпе. Проснулись они только после настойчивых тычков в бок, когда еда была приготовлена, и все собрались у костра.
Выходим поздно, почти в два часа дня. Хотя ничем порядочным мы до этого времени не занимались.
По сравнению с утром значительно похолодало. Облачность стала ещё плотнее.
Позади нас, в верховьях реки, в горах идёт дождь. Идём самосплавом, благо река в этом месте позволяет расслабиться, и ловим рыбу.
Сегодня первому повезло Феде, он сумел всё-таки взять своего ленка.
Справа от меня усердно спиннингует Женька, делая почти при каждом броске великолепные бороды. Однако и он в один из редких удачных своих забросов выволакивает на плот большущего хариуса.
У хариуса были красивые грустные глаза и сильное блестящее сине-зелёное тело, которое постепенно, под влиянием света, всё более темнело и гасло.
Идут в основном длинные песчаные отмели.
Река заметно расширилась. По берегам видны целые дороги, протоптанные зверьём, но никто из представителей животного мира предусмотрительно на берегу не показывается. Челябинцы, правда, видели в кустах на берегу матёрую волчицу, которая мгновенно спряталась при их приближении. Кроме волчицы им посчастливилось увидеть и трёх небольших темноко-ричневых зверьков с голыми, длинными и тонкими хвостами, которые спрыгнули с крутого берега в воду и нырнули. Больше их так и не видели.
Иногда сквозь прозрачную голубовато-зелёную воду можно увидеть гуляющих по отмелям ленков одиночек. Челябинцы быстро приспосабливаются к этой ситуации и используют её для точных забросов блёсен прямо под нос рыбе.
Кто-нибудь из них, чаще всего это был Вова, постоянно внимательно смотрит вперёд и высматривает гуляющих ленков, указывает на это место остальным членам команды, и те мгновенно забрасывают туда свои блёсны. Именно таким способом они уже добыли двух ленков и тайменя.
Внезапно снизу навстречу катамаранам вылетает утка. Со свистом проносится над первым катамараном и устремляется к нам. Ряша успевает схватить свой карабин и навскид стреляет. Удачно. Утка падает в воду почти рядом с плотом.
Сплавляемся уже более трёх часов, но никак не можем достигнуть ожидаемого порога. Командор убеждён, что в нашей карте просто-напросто отсутствует целый кусок маршрута.
Пережор делаем очень поздно- около шести вечера. Останавливаемся на правом берегу Кижи Хема в устье весёлого, бурного ручья. Ряша тут же заводит свой кораблик. Хариус начинает брать мгновенно и очень резво. Правда, попадаются некрупные экземпляры граммов на четыреста-пятьсот. Часто рыба срывается. Кораблик приносит нам пять хариусов. Ловят так же Вова и Шура. Причём Шура ловит на «балду»- поплавок с привязанным к нему длинным поводком. Шура ловит одного хариуса, к нему ещё одного добавляет Вова.
Поскольку уже поздно, Завхоз даёт на пережор одни сухари и чай.
 — Господа, туристы! Приглашаю Вас на «файв-о-клок».
На что?
 — На обычный английский послеобеденный чай: немного обычной речной воды и немного сухариков.
Глядя, как мы хрумкаем сухари, он то и дело предлагает.- Ещё чайку не плескануть?
 — Нет, благодарю, больше чаю не хочется. Сыт,- со вздохом ответил я, чувствуя какое-то странное томление.
 — Сырку бы, или колбаски,- гнусит Ряша.
 — Нету, и не будет,- твёрдо стоит на своём Завхоз.
 — Знаю я, как у тебя нет. У нас тот, кто чего охраняет, тот это и имеет. Ладно, налей хоть чаю. Да и не хочешь, а на до. И не надо, да хочешь.
 — Вы, нахал бессовестный, Ряша. Никакой от вас справедливости.
 — Справедливость временна, а совесть вечна!
Обломки сухарей плавали внутри меня в чайном море и вызывали чувство тоски. На таких харчах не разгуляешься! Быстренько сменишь рыхлость дачника на походную поджарость.
К порогу мы подходим около девяти часов вечера. Воды в этом году в реке оказывается всё-таки не больше, а меньше. Половина каменных глыб и плит, которые в прошлом году находились в воде и создавали мощные препятствия для несущегося вниз потока, в результате чего возникали высокие, крутые валы, мощные пенистые водовороты и сливы, теперь находились на берегу.

Страницы: 1 2 3 4 Следующая

Статья разбита на нескольких частей. Читайте предыдущую часть, следующую часть

| 14.11.2005 | Источник: 100 дорог |


Отправить комментарий