Отзывы туристов о путешествиях

Побывал — поделись впечатлениями!

Черногория, Прчань, вид с балкона
Главная >> Россия >> Кижи-Хем. Часть 1 >> Страница 3


Забронируй отель в России по лучшей цене!

Система бесплатного бронирования гостиниц online

Кижи-Хем. Часть 1

Россия

Вокруг источника на ветвях кедров и лиственниц развешена масса разноцветных лоскутков самых разных размеров, которые приносят с собой местные жители, попадая на источник. Что это означает, мы пока не знаем, но совершенно очевидно, что это какой-то культовый обычай.
Случай, что забрасывает человека в глухомань тайги, дарит ему совершеннейшую свободу.
Но свобода эта коренным образом отличается от той неощутимой и никому незаметной свободы, которую он обретает в первый раз попадая в большой незнакомый город. Там он столь же нереален, как не включённый в сеть телефон, получающий свой конкретный номер, а стало быть, и возможность существования лишь включением в сообщество себе подобных.
Исчезни такой незнакомец в мгновение ока из магазина, автобуса, из оживлённой уличной толпы никто не собьётся с шага, не вскрикнет, не отметит его исчезновения ни в тот момент, ни потом, поскольку, не узнанный, не получивший имени, опознавательного знака, он оказывается не более реален, чем возникший и расплывшийся полуденный мираж…
 В тайге, на природе происходит всё наоборот.
Никогда, никем не виданный и неизвестный никому человек может оставить после себя такие следы, которые, как кровоточащая рана, будут на многие годы видны на живом теле земли: срубленные и сломанные деревья, замусоренные кострища, выгоревшие дотла участки леса — всё это следы человека, обретающего печальную полную свободу и не умеющего разумно и без вреда окружающему ей воспользоваться.
Место, на котором мы поставили наши палатки, ранее было уже кем-то обжито: стояли остов чума и ещё какого-то непонятного навеса, гордо красовался посреди маленькой полянки, заросшей молодой карликовой берёзкой, крепко сколоченный стол, чернели два больших кострища.
До воды от стоянки было совсем рядом, не более пяти-шести метров, но самого Кижи-Хема, как ни странно, отсюда не было видно.

Ширина его в этом месте была около десяти метров, а глубина всего сантиметров двадцать-тридцать. Дно реки было выложено из мелких серых камней-окатышей. От этого вода казалась ещё прозрачнее и неощутимее.
Какое счастье, что у нас в стране ещё существует немало таких прекрасных, с чистейшей водой рек, как Кижи-Хем.
Рек, которых ещё не коснулась беспощадная рука цивилизации. Мы богачи, миллионеры, счастливцы.
Часам к десяти вечера над нами и тайгой вновь повисла чёрная взлохмаченная туча, особенно зловещая на фоне засыпающего неба, и начала медленно, но уверенно выливать запасы крупного и холодного дождя.
Быстренько натянув на себя непромокаемые аксессуары, то бишь плащи и куртки, мы уселись за стол и приступили к ужину, совершенно не обращая внимания на истекающую водяной желчью тучу.
Суп из трёх рябчиков в смеси с гороховым концентратом оказался весьма съедобным и приятным на вкус.
Выпили за удачное приземление и за то, чтобы впереди было поменьше осложнений и побольше удовольствий.
 — Предлагаю тост. Выпьем за ветер странствий, проветривающий наши запудренные обыденностью мозги! Нельзя жить только в спичечных коробках городских квартир. Приклеенность к одному месту убивает. Узость ежедневных мыслей, привычек поступков превращает нас из живых людей в манекены.
 — Выпьем за то, чтобы свежесть таёжного простора и запахи походных костров не выветрились из нас до самой смерти.
Особенно хорошо сегодня воспринимался крепко заваренный, с дымком костра, чай. Все дружно хлюпали и пошвыркивали.
 — Шура, не желаете съесть мой круасан?- вопрошал Ряша.
 — Что ещё за круасан такой?
 — Да вот он — булочка французская. Очень аппетитно…
 — Это где же у нас на столе круассаны завалялись?
 — Да вот они, на самом видном месте,- ткнул грязным пальцем Ряша в громадные чёрные сухари, привезённые с собой челябинцами.
Через час дождь закончился, и мы смогли совершенно спокойно посидеть у жаркого костерка, наслаждаясь в свой первый вечер таёжными ароматами и амброзией.
На небе появились звёзды, которые иногда пропадали за шмыгающими в темноте словно летучие мыши облаками-призраками. Накормленные и разморенные теплом мы балдели. Скорее даже не балдели, а предавались состоянию, которое в Мексике называют сиеста, в Италии — фарниенто (фар — делать, ниенте — ни чего), а в Турции — кейф. Кейф — наслаждение, испытываемое турком, когда он сидит, поджав ноги, на ковре под навесом кофейни и курит трубку.
На небе полыхала огненная россыпь звёзд. Под деревьями скользили двойные шатучие тени, словно парящие в темноте.
 В черноте неба сквозь звёздную кашу летел, мерцая тёплым блеском, спутник, тянул за собой заранее вычисленную космическую орбиту.
Вился над собеседниками густой табачный дым.
Комары, натыкались на него, шарахались в сторону и сердито, недовольно пищали.
О чём бы мы не разговаривали — таёжных походах, охоте, рыбалке, планах на ближайшее и дальнее будущее, методах научного мышления и работе, о том, что нам довелось увидеть и пережить,- оказывалось, что мы говорили о людях и времени. Почему-то больше всего именно о времени.
Время способно было опьянять, как вино. Оно имело вкус, запах и формы.
Прошлое жило в настоящем, как бы пронизывая его, обволакивая и окружая, как аромат спелых, далеко упрятанных яблок, который живёт в старом, осеннем доме.
Прошлое не просто наполняет нас, оно даёт смысл и содержание нашей настоящей жизни.
Не будущее — именно прошлое, потому, что только из него и вырастает будущее.
Разве можем мы угадать, какой пустяк, выпадающий из нашей сегодняшней жизни, окажется важен для будущего.
Только здесь я стал понимать, что и в ясные часы тихих вечер них закатов, и под шум бескрайнего ветра в полдень, и хмурыми без звёздными ночами во всякий миг- неслышно реют над живущим миром тени былого, и для того, чтобы им опуститься с высоты, надо так мало и так много: чтобы кто-то единственный на земле о них вспомнил.
Пошли неиссякаемые истории-воспоминания о прошлых маршрутах и событиях.
Ряша всё время пытался захватить инициативу и во всех рассказываемых эпизодах и историях выступал, как основное действующее лицо.
Федя с удовольствием поведал обществу о том, как мы с ним сегодня ходили к радоновому источнику и даже успели в нём помыться.
Мне было хорошо и приятно слушать эти тары-бары…
Каждого из сидящих у костра я прекрасно знал, каждый был мне по-особенному дорог, понятен и близок, каждого из них я любил, но по давней, учреждённой не мной, привычке скрывал это и никогда, пока они были рядом, не признался бы в этом.
На их лицах светились мягкие улыбки много поработавших бывших интеллигентов. Слушая весь этот увлекательный трёп, я вдруг вспомнил, что где-то недавно услышал, что для душевного равновесия, для согласия с самим собой надо человеку как можно чаще смотреть на звёзды. Повернулся на спину и уставился в небо.
Я смотрел на звёзды до тех пор, пока мне не почудилось будто тёмная и глухая земля под ногами начинает плыть и вращаться.
Запрокинувшись, я продолжал смотреть вверх, и смотрел до тех пор, пока звёздная искрящаяся картина перестала казаться плоской, и в этой затягиваю щей куда-то в бесконечность, сосущей сердце бездонной выси я теперь различал глубину каждой звезды в отдельности — какие ближе были, а какие — дальше….
Глядел и думал.- Может быть, потому и мало нам глядеть только перед собою или слегка вверх, может поэтому и тянет нас, задирая голову, устремлять свой взор обязательно в зенит, что только так мы проникаем во что-то наиболее тайное и там, вверху, и — в себе?
И раз, и другой я уловил, что звёзды еле-еле заметно подмигивали, всё небо одинаково пульсировало. Пульс этот словно был всеобщим и совпадал с тугими толчками, которые я ощущал и в самом себе.

Словами мне не передать
Всю прелесть летней ночи.
Её лишь можно увидать,
Запомнить лишь воочию.
Пищат в обиде комары,
Сдуваемые дымом.
И словно счастья жду жары,
Как мы своих любимых.
Молчат уставшие друзья,
 В костре трещат поленья.
 В такую ночь заснуть нельзя,
Нельзя вспугнуть мгновенья.


Наступило такое состояние, как будто чутко прислушиваясь, я, наконец, влился в этот древний, дававший жизнь всему, что вокруг, единый ритм, который вращал звёзды и гнал в человеке кровь, который хранил вечный порядок в небесах и давал краткий миг благостного удовлетворения человеческой душе под ними….

Чтоб не пугала бездна ночи,
Так нужен малый огонёк,
Догадка, светлячок, намёк
На то, что в мире одиночеств
Есть связь, и нужно плыть туда,
Где есть душа, где есть дыханье,
И нам мигает мирозданье:
То огонёк, а то звезда!


Всему есть конец. Даже врать до бесконечности, к сожалению, нельзя. Все расходятся по палаткам и устраиваются спать. После пережитых эмоций сегодняшнего дня, мои сопалаточники не на шутку разошлись: вовсю храпели.
Каждый человек проявляет во сне свою индивидуальность, свой характер и даже храпит по-своему: один храпит легкомысленно, ближе к лёгкому жанру, другой — нежно, третий — важно и сердито, четвёртый — мягко и задушевно, пятый — легкомысленно и вызывающе.
Особенно усердствовал Завхоз. Федя храпел по-хулигански. Тут уже совсем не пахло нежностью и задушевностью.
Правда, для начала он выдавал нечто вроде увертюры, где основным инструментом выступал кларнет-пистон, однако затем в ход резво пускались тромбоны, фаготы, скрип несмазанного колеса и скрежет зубов гиппопотама. В результате создавалась абсолютно немыслимая и непереносимая для нормального слуха какофония.
Наутро Командор интересовался у меня.- А как храпит наш Фёдор? На вдохе, или на выдохе?
Да чёрт его знает! По-моему и так, и так. Но больше всё-таки на выдохе.
Жаль! Против храпа на вдохе хороший приёмчик есть. Берёшь два листочка попифакса и приклеиваешь их резиновым клеем к ноздрям храпящего. Только он в себя воздух потянет, они «блям-блям» и захлопывают ему храповые отверстия. Как клапан в насосе работают. Надёжно.

Глава третья. Первый день на Кижи-Хеме. Жуки-усачи, муравьи и Ряша. Постройка катамаранов. Первый хариус.

С утра облачно, но довольно тепло. Периодически начинает идти дождь, некрупный, но очень холодный. Правда, перерывы между его очередными порциями довольно значительные и это несколько сглаживает впечатление от такой погоды.
Шура ушёл втихаря на другой берег речки заготавливать листвянки для постройки катамаранов. Нарубив целую кучу стволов, он начал орать дурным голосом на всю округу, приглашая нас помочь ему тащить заготовки в лагерь. Но всем было лень это делать, и мы, прикинувшись глухими, никак не реагировали на его вопли.
Только Ряша не смог не отозваться на этот призыв.- Даём тебе, Шура, для этой важной и нужной работы полный «леттр де каше», но не более…
 — Какой ещё такой «литр да кашу»?
 — Не литр да кашу, а «Леттр де каше», что по русски означает «карт-бланш», то есть письменный приказ французского короля о заключении в Бастилию, в котором вместо фамилии ставился прочерк. Этот прочерк, получивший «леттр де каше», мог заполнить самостоятельно по своему усмотрению.
 — Вот я и заполняю на твою фамилию! Иди сюда, помогай.
 — Бог поможет. Знаешь первый закон Хартли? Не знаешь? Тогда
слушай и запоминай — нетрудно свести лошадь к воде. Но если вы заставите её плавать на спине — вот это значит, что вы чего-то добились!
 — Я всегда полагал, что чувство меры у тебя имеется, но не знал, что так далеко,- сказал Завхоз Ряше.
 — Не боись, мера на месте, только не далеко, а глубоко, зато юмор близко,- ответил ему Ряша.
 В это время Шура связал дровины верёвкой и с кряхтением старого паровоза поволок их в одиночку через густые заросли берёзки к протоке. С трудом переправившись через протоку, он явился в лагерь и начал воспитывать нас специфическими выражениями.
 В ответ мы лениво огрызались.- Значит плохо кричал, если мы ничего не слышали… Захотел бы доорался… Сам дурак…
После завтрака все дружно начали бриться, и только Командор упорно отращивал свою, довольно паршивую на вид, бороду.
 — Слушай, Боря, ты бы всё-таки побрился. Смотри скоро не только нас, мы то уже привыкли, всех зверей вокруг распугаешь. Не лицо стало, а задница какая-то. От такого зрелища все глухари в округе поразлетятся.
 — Там, где царит целомудрие, красоте делать нечего, ибо польза не имеет ничего общего с роскошными плодами красоты, если речь идёт о телесной красоте. Так учил Тертуллиан, а он, говорят, был мужик далеко не глупый. Не буду бриться, буду целомудренным.
 — Твой Тертуллиан не прав, вон Климент Александрийский наоборот по этому поводу писал.- Не насилуй красоты, человек! Будь царём, а не тираном своей красоты! Глянь на Вову- он прекрасен, ибо красота есть благородный цвет здоровья.
Ряша бродил по лагерю и приставал ко всем с одним и тем же вопросом.— Кто взял шерсть на мушки, которую вчера Женька из тайги притащил?
Имеется в виду кусок старой, облезлой оленьей шкуры, которую тот нашёл во время вчерашней охоты. Никто не хотел признаваться в умыкании драгоценности, и это злило Ряшу всё больше и больше: рушились радужные планы рыболова на ближайшую рыбалку.
Завхоз прилежно упаковывает в привезенный с собой презерватив наручные часы и охотно разъясняет Женьке всю его пользу в походной жизни.
 — Презерватив- вещь многосторонняя для того, кто в ней толк понимает. Можно в ней от сырости и спички сохранить, и часики, и даже сухарик ржаной. Можно водички про запас с собой взять, если его в мешочек полотняный поместить, чтобы не прокололся. Можно песочку посыпать и по темечку кого-нибудь грохнуть, летальный исход гарантирован.
 — Ага, а можно надуть и шарики запускать,- встрял в разговор Шура.
 — Кочаг чемо, бичо! (груз.- Молодец, мой мальчик!). Умеешь правильно мыслить, — похвалил его Завхоз.
 — Цис рисхава, эшмакма дасцквелос (груз. — гром небесный, чёрт побери). Смотрите, да он грузинский знает! — удивлённо завопил около своей палатки Командор.- Не зря! Не зря мы тебя на продукты назначили.
Вокруг летала и суетилась масса жучков-усачей. Они с громким гудением беспорядочно летают от одного местного предмета к другому.
Такие жуки дровосеки или усачи живут повсюду. В настоящее время их описано более тысяча пятьсот видов. Основным отличительным признаком усача являются стройные вытянутые, характерные только для этого семейства, усики, длина которых часто превышает длину самого насекомого.
Усики жуков могут закидываться на спину, но никогда усачи не поджимают их под себя. Основания усиков охвачены глазами, которые по этой причине имеют более или менее почковидную форму. Это жуки довольно крупных размеров.
Обычно их длина превышает пятнадцать — двадцать миллиметров. В уссурийском крае есть реликтовые усачи, длина которых достигает десяти сантиметров. Есть ещё усачи тетронии, обитающие в местах произрастания елей, сосен и пихт. Может быть, именно тетронии облюбовали эти места.
Когда мы брали жуков в руки, они издавали резкие скрипящие звуки.
Ряша ловил жуков, внимательно рассматривал, а затем сажал себе на спину со словами.- Лети, лети, творение природы.
 — Дубина ты стоеросовая! Они тебе на спину яйца откладывать собираются, уж больно она на навозную кучу похожа!
 — Сам ты дубина! Если отложат, будем яичницу готовить- всё не лишний продукт.
 — Смотри, не только яйцами, ещё и грибами обрастёшь. И не на день-два, а на долгие годы.
 — Сам не зарасти!
 — Да, нет, я серьёзно. Уже давно известно о сложнейших связях личинок усачей с грибами. Раз они на тебя садятся, значит, по тебе уже грибницы давно пошли. Личинки усачей без грибов никак не могут. И самое интересное то, что они могут развиваться несколько лет.
Известны случаи, когда в подсохшей и малопитательной древесине личинки жили в течение сорока-сорока пяти лет и в конце концов превращались в карликовых жуков.
 — Ну, ему такие сроки не грозят. На этой спине от грязи и перегноя любых витаминов для развития другой жизни хватает.
Кроме жуков, на берегу очень много муравьёв. Муравьи сосредоточенно исследуют окрестности, собирают какие-то палочки, дохлых насекомых и всё это тащат к себе домой.
Шура всё пыхтит, так как никак не может отойти от перегрузок при транспортировке леса.
Мы продолжаем подшучивать над ним.- Мог бы нарубить и побольше! И потолще, и подлиннее… Всё силы экономишь!
 — Ну, вы даёте! Я вам, что лось? Или Шура?
 — Ты Шура — лось! Если хочешь, можешь быть хоть козлом, но задание общества должен выполнять качественно и до конца.
 — До твоего, что ли? 
 — Нет, до своего.
Вспомнив вдруг о прошедшей ночи, Ряша начинает жаловаться всем подряд на то, что во время сна у него жутко мёрзла голова.
Я говорю ему, что холодно совсем не было, так как проспал всю ночь без шапочки.
 — Ничего себе проспал без шапочки… Сам весь в мешок залез.
 — И не весь, макушка всё равно наружу торчала. Я только лицо закрывал для уюту.
 — Тоже мне, личико он закрывал… Морду от общества прятал…
 — Ну, если тебе так приятнее, морду…
 — Вот-вот морду… А морда где растёт? Не на голове?
Приходится согласиться с ним, что морда действительно растёт на голове. И раз она мёрзла- значит мёрзла и вся голова.
Вечером Ряша поймал первого хариуса в этом сезоне. Рыба красива собой и великолепна по размерам. Весит граммов девятьсот.
Шура с удивлением и удовольствием её разглядывает. Чувствуется, что в нём уже вовсю бушует рыбачья страсть и зависть.
Ряша ревнует его к своему трофею.- Положь на место, не лапай за талию… Всю красоту своими грязными ручонками помнёшь…
Шура обиделся и побежал проверять свои донки, которые он усердно зарядил со вчерашнего вечера на кузнечика.
Сразу же после постановки на донку кто-то сел, скорее всего, хариус, так как здесь в верховьях существование другой рыбы весьма проблематично, но когда Шура подтянул рыбку к себе поближе, она игриво всплеснула хвостом и сошла с крючка. Шура мгновенно заскучал и ушёл спать.
А вот сегодня кузнечик не работает и донки стоят пустые.
Ряша не преминул ехидно заметить по этому поводу.- Чтобы рыбка на донку лучше брала, приманку подсолнечным маслом мазать надо. Для донной рыбы запахи превыше всего. Её внешний вид той гадости, что ты на крючок цепляешь, совсем даже не волнует.
 — Врёшь ты всё.
 — И вовсе не вру. Знаток рыбной ловли Сабанеев писал, что в старину карпов, например, приманивали творогом, угрей — запахом снеди, состоящей из равных частей богородской травы, мёда и шкварок. А в состав пахучей приманки для окуней входит мазь из камфары, гусиного жира и жира, вытопленного из се рой утки. Совсем недавно в Японии синтезировали мариенозол, который словно магнитом притягивает к себе тунцов и лососей.
 — А из чего он делается, мариенозол этот? Давай сами такой соорудим и тайменей приманивать будем. Они тоже лососёвые.
 — Дудки. Япошки хитрые, они состав мариенозола в секрете держат.
 — Ладно, тогда я приманку диким чесноком и Бориными портянками мазать буду.
 — Да от такой мазилки вся рыба наоборот разбежится. Учиться надо, Шура! Учиться!
 — Нет уж, дудки! Чем больше мы учимся, тем больше знаем. Чем больше знаем, тем больше мы забываем. Чем больше мы забываем, тем меньше знаем. Чем меньше мы знаем, тем меньше мы забываем. Чем меньше мы забываем, тем больше знаем. Так зачем же мне учиться?
 — Да, блин, ты у нас ещё и философ!
 — А ты как думал?
Целый день команда занималась весьма «интеллектуальным» тру дом: ошкуривала от коры листвянки, затем делала из них мерные заготовки, из которых потом вязались с помощью бельевой верёвки специфические рамы — основа жёст кости и прочности катамаранов. Для прочности вязки верёвку предварительно намачивали в воде.
После этого все дружно приступили к накачиванию баллонов. Во время этой «интеллектуальной»
операции над тайгой слышалось специфическое хлюпанье и похрюкивание.
Чтобы наполнить одну кишку, баллон нужно было сделать не менее тысячи качков. Занятие весьма нудное и трудоёмкое. Через каждые сто качков качалы сменяли друг друга и облегчённо отдуваясь отдыхали.
К вечеру оба катамарана были готовы к началу сплава.
Ужин сооружал сам Завхоз и умудрился так пересолить суп, или кашу, которую он готовил, что большинство команды не смогло её осилить и ринулось дружно вываливать содержимое мисок в речку. Сгладить впечатление от этой отравы помог только крепчайший чай с печеньем и сыром.
 — Я бы предпочёл кофе,- сказал Ряша.- Но пусть будет чай.
Сразу же после ужина он мгновенно скрылся в дальних кустиках и через несколько минут появляется у костра, довольно отдуваясь. Однако через час он начал держаться за бок и жаловаться на резкие опоясывающие боли.
 В отличие от прошедшего дня вечер сегодня был просто великолепен. Всё небо усыпано многочисленными яркими звёздами. Тонкие ниточки облаков расположились вдоль самого горизонта и светились чистейшим серебром.
По небу то и дело шмыгали многочисленные спутники, которых в нашей средней полосе практически не увидишь. Мы насчитали более десятка таких блуждающих звездочек, летящих в самых разных направлениях, и тут же начли рассуждать о причине такого разнообразия путей-дорог.
Шура категорически утверждает, что, как минимум, половина из них американские.- Вон особенно тот, который летит и подмигивает… Фотографирует, гад, просторы Родины могучей нашей….
Всё сильнее холодало. Стал виден выдыхаемый воздух.
К ночи тайга становится молчаливой. Темнота как бы придавливает всё звучащее. Жизнь вокруг не замирает, а делается тише.
Шучу.- Не будем об околеванце думать… Лучше разожжем костер поярче, будет дым погуще.
Челябинцы нырнули в свои мешки уже в половину одиннадцатого, москвичи, за исключением Ряши, который из-за боли в животе ушел спать ещё раньше, были более терпеливы и сидели до половины двенадцатого.
Они сидели у костра и бросали в него кору от ошкуренных листвянок, из которых были сооружены катамараны.
Кора горела очень красиво: пламя светится ярко оранжевым огнём и разбавляется великолепным, густым белым дымом.
Оба катамарана-жабы чернели среди карликовой берёзки, похожие на загадочные космические аппараты.

Тайга предо мной. Хмелей! Пьяней! Ликуй!
И вольная река в молчании замирает,
А свежий ветерок, как будто поцелуй,
По коже губ пленительно порхает.
И каждый вечер видишь над собой
Вселенной скатерть, к которой неумело
Брошь прикололи — восхитительной звездой,
Дрожащей, яркой и такой несмелой.
Тайга и горы. Сильнее крепких вин
Пьянит такая ночь.. Как будто бы спросонок,
Сидишь и смотришь на огонь один,
А в сердце радости резвящийся мышонок.

Весь мир пьянящий запахом объят,
И хочется дремать блаженно и лениво,
А тот же ветерок приносит аромат
Багульника и трав, сам в даль спеша игриво.
 В плену Саян зелёно — голубых
Прекрасна ночь, как женщины объятья.
 В глуби души чувств непрерывный взрыв.
Друзья же спят, обнявшись словно братья.
Приятно помолчать, не думать ни о чём,
Пусть эта ночь одна владеет мною.
Ведь утром вновь идти рискованным путём,
Проложенным сквозь мир таёжною тропою.
Влюблён в тайгу. Здесь ей одной живёшь.
И здесь стихи не кажутся смешными.
Пусть спят друзья, а ты рассвета ждёшь,
И дым костра — узорами витыми.


Ночью, ворочаясь с бока на бок, Ряша ни на минуту не мог уснуть. Болезнь взялась за него вовсю. Его сворачивало болью в крутую спираль: то немного расслабляло её витки, то вновь закручивало. К горлу подступала противная тошнота, низ живота сводило резкими судорогами.
Тело покрылось противным липким потом. Закрывая глаза и пытаясь забыться, он видел перед собой обрывки всевозможных картин, однако, не мог разобрать каких именно.
Картины проносились перед ним, словно летящие стайкой стрекозы: мелькали оранжевые, голубовато-зелёные, искрящиеся пятна… Бес порядочные, они налезали друг на друга, исчезали, на их месте возникали другие, и всё было не оформленное, расплывчатое…
Его полусонное, как бы автономное, сжатое в тугой комок, сознание не охватывало смысла странных видений.
Сколько мог он напрягал свою волю, чтобы остановить вертящийся, горящий разнообразными красками клубок, но эти жалкие попытки не приводили ни к чему определённому.
Ряша был уже не в силах заставить активно работать сознание, оно словно не принадлежало ему. Он стонал, иногда вскидывал руки ко лбу, покрытому липкой влагой, какая всегда выступает в минуты болезненной слабости.
Через каждые четверть часа боль наваливалась особенно сильно, тогда он со стонами и чертыханиями выползал из палатки на воздух.
Ночь была довольно холодной, и это спасало от нашествия комаров.
Когда боль немного утихала, Ряша смотрел на часы. Стрелки ползли по циферблату с ужасающей его медлительностью, казалось, что холод не 
Ряша даже не мог понять, то ли это стучит механизм часов, толи его собственный, учащённый пульс. Ночной воздух, освежённый сыростью, мало помогал ему.
Голова болела, в висках стучал пульс. Однако его ни на минуту не покидала уверенность в том, что вот-вот должна придти настоящая усталость, которая переборет боль, заглушит в ослабшем теле все её многочисленные оттенки, и ему наконец удастся погрузиться в сон, освежающий и всё восстанавливающий.
За спиной в палатке надрывался в заливистом храпе Мечтатель, тихо посапывал Женька. Антона слышно не было. Ряша знал, что тот может и не спать, а лежать молча, с закрытыми глазами, переживать за него, не показывая вида, что всё чувствует, слышит и понимает.
Было уже почти три часа ночи, когда боль начала утихать и Ряша, с трудом пристроив своё большое и сейчас такое беспомощное тело под низким пологом палатки, заполз в спальник и забылся.
Я действительно не спал. Да и как можно было уснуть, когда с правого бока выдавал немыслимые рулады Мечтатель, а слева — мучился болями Ряша.
То, что он мучился, было абсолютно ясно. Болезнь всегда есть болезнь.
Даже когда рядом с тобой родные, врачи и аптека и тогда болеть неприятно и даже страшновато, но болеть в тайге, за сотни километров от самой плохонькой поликлиники и квалифицированной врачебной помощи — совсем плохо. Особенно когда не знаешь, чем вызвана болезнь и как её лечить.
То, что творилось с Ряшей, было совершенно непонятно и поэтому особенно страшно. Вдруг, аппендицит или обострение какой-нибудь язвы? Тогда надо срочно искать способы доставки заболевшего в больницу, к людям, а это была задача практически невыполнимая в сложившейся ситуации. Хорошо, если это простое отравление. Тогда можно обойтись и своими силами и средствами — лекарств на этот случай предостаточно.
На ум почему-то всё время приходили строчки стихов и монотонно буравили мозговые извилины:

Несовершенен человек.
Недуги, что двадцатый век
Ему приносит год от года,
Пришли взамен животных сил,
Которые ему вручил
Творец заката и восхода.


От непрерывных попыток отключиться от окружающего и уснуть у меня заломило в затылке. Вот опять страдалец Ряша выполз из па латки и застонал на всю тайгу. Только бы не аппендицит. Тогда труба дело.
Я и сам имел свойство заболевать в самом начале походов. Особенно часто болезнь прихватывала меня ещё в поезде или во время тягостных ожиданий-сидений перед вылетом в тайгу на маршрут. В этих случаях я напяливал на себя всю имеющуюся тёплую одежду: рубашки, свитер, куртку, шерстяные носки, глотал через каждые три-четыре часа ударную дозу антибиотиков и аспирина, запивал всё это большим количеством кипятка, залезал с головой в спальник и активно потел. Потел так, что порой казалось, что я лежу не на вагонной полке или в спальнике в палатке, а плаваю в горячей ванне. Обычно после такого лечения через день-другой я выздоравливал, вставал на ноги слабым, но вполне счастливым и готовым к предстоящему походу. Окончательный процесс выздоровления мгновенно завершался, как только я попадал в тайгу и вдыхал её живительный, чистейший воздух. В тайге я чувствовал себя всегда великолепно, как микроб в питательном бульоне.
 В голову продолжал лезть какой-то бред вроде — Придворный врач императора Феодосия Марцелл из Бордо рекомендовал в том случае, если вас беспокоят прыщики, подстеречь падающую звезду и в миг её падения стереть с лица прыщи тряпкой или тем, что попадётся под руку. При этом нельзя прикасаться к ним голой рукой, так как они могут перейти на неё.
Ну, ладно, с прыщами всё ясно, а вот что делать с Ряшей? Тут, пожалуй, падающие звёзды, которых в Туве тьма-тьмущая, не помогут. Зря он сегодня выпендривался: сначала полез в ледяную воду, а за ужином принял стопарь. Вот пижонство боком и вылезло.
И вправду боком — всё за бок держится… Не даром говорят, что блажен тот, кто не допил до дна. Хоть бы уснул. Сон это всегда здоровье. Не даром учёные обнаружили способность ко сну уже на уровне одноклеточных.
За стенками палатки стояла звонкая тишина, тайга дышала глубоко и едва слышно, как спокойно спящий человек, поэтому каждое Ряшино стенание отдавалось в голове у меня особенно гулко и отчётливо.
Лишь под самое утро я смог забыться рваным неспокойным сном.

Комментарий автора:

Страницы: Предыдущая 1 2 3

Статья разбита на нескольких частей. Читайте следующую часть

| 14.11.2005 | Источник: 100 дорог |


Отправить комментарий