Отзывы туристов о путешествиях

Побывал — поделись впечатлениями!

Черногория, Прчань, вид с балкона
Главная >> Россия >> Встречи с Серлиг-Хемом. Часть 3. Бий-Хем. Тоджа >> Страница 2


Забронируй отель в России по лучшей цене!

Система бесплатного бронирования гостиниц online

Встречи с Серлиг-Хемом. Часть 3. Бий-Хем. Тоджа

Россия

Мы и сами готовы были возопить на всю округу здравицу в честь завхозов, которые не только кормят, но и поят.

И вот огонь уже играет,
И вот котёл уже кипит,
И Игорь руки потирает,
И Женя уж жратвой шуршит.
Вартанов с хитрою улыбкой
 В Олега вперил твёрдый взгляд,
И месяц золотою рыбкой
Примерил вечера наряд.
Застолье на траве таёжной
Ведь это чудо из чудес,
Оно так просто, так несложно,
Но рвётся радость до небес.


 В тишине наступающего вечера зазвенели бутылки «Кавказа», и в подставленные бокалы забулькала терпкая и тёмная жидкость.
Мы все пытались сохранять «терпениум мобиле», дожидаясь окончания этой приятной процедуры.
Наконец, горячительное было точно раздозировано, и мы с дружным — За здоровье мальчика! Расти большим и толстеньким!- опрокинули в себя наполненные «нектаром» кружки.
Затем у костра на несколько минут воцарилось полное безмолвие, нарушаемое лишь звуками движущихся челюстей голодных гомо-сапиенсов, пережевывающих пищу насущную.

Затем последовали очередные тосты за процветание души, за успешное завершение похода, вновь за здоровье новорождённого.
Душа, согретая живительной влагой, настоятельно требовала выхода наружу, и у костра завязался оживленный разговор на самые разнообразные темы.
Развалившись в живописнейших позах, ребята обменивались мыс?лями и впечатлениями. У всех было на удивление лирическое настроение.
Пройденные километры, увиденные картины таёжной целины, услышанные песни горных ручьев и шелест трав — всё это слилось в единое представление о последнем месяце Саянского лета. В такие моменты мы все становимся до безобразия чувствительными к лирике и поэзии.
Мне, например, в голову назойливо лезли и звучали стихи Рыленкова:

Ты хочешь знать, как пахнет лето?
Чем нас томит его краса?
Ступай, проснувшись до рассвета,
Туда, где луг знобит роса;
Туда, где свет небес бездонных
Вбирает нивы и сады,
Откуда я принёс в ладонях
Лишь капельку живой воды.


Олег, отвалившись на жалкие остатки своего живота, о чём-то сосредоточенно вспоминает. Вартанов, рассказав весьма пикантный и столь же остроумный анекдот, тут же начинает объяснять обществу, что смешную фразу надо холить, лелеять и ласково поглаживать по подлежащему. Тогда она распрямится во всю длину своего игривого тела, и будет щекотать ваше сознание до тех пор, пока в нём не засверкают искорки смеха.
Завхоза почему-то всё время выталкивает из разговора, и он, махнув на нас рукой, ещё ожесточённее набрасывается на еду.
Именинник не отстаёт от него ни на шаг.
Однако оба не перестают внимательно вслушиваться во все оттенки разгорающегося как костёр разговора. От такого двойного напряжения уши у них становятся толстыми и горячими, как оладьи со сковороды.
На нас медленно наваливалась ночь. На небо лезли бесчисленные звёзды.
Запасы жидкого горючего в бутылях довольно быстро таяли. Скоро мы так хорошо накушались красненького, что могли уже творить различные мелкие чудеса.

Олег успел совершенно забыть про все мытарства своего нынешнего отпуска и утверждал, что лучшего пульса, чем у него сейчас, нет ни у кого в мире. Разве, что у принца Уэльского. Правда, на наши вопросы.- ХТО ЭТО?- он лишь многозначительно хмыкал.
Ляпунов всё пытался затянуть во весь голос какую-то дорогую для него песню, на что Вартанов резонно заметил.- Ну, что ты орёшь, как белый медведь в тёплую погоду!
А именинник сытым голосом изрёк.- Не гордитесь, что вы поёте! При социализме все поют!
На Игоря это не произвело ни малейшего впечатления, и он упорно продолжал свои занятия вокалом.
Откуда-то из-за реки подул лёгонький ветерок, и в пламени костра резво засуетились весёлые огненные чёртики. Игривый ветерок принёс с собой не менее игривые строчки:

Как на флейте, ты играл долиной.
Ты свистел на остром гребне гор.
И вокруг все сосны до единой
Шелестом листвы вплетались в птичий хор.


Я толкаю в бок задумавшегося Володю, и глазами указываю ему на Федю.
Тот, удобно устроившись на подстеленной плащ палатке, свернулся в некое подобие гигантской баранки, и мирно посапывал, не обращая никакого внима?ния на своих веселящихся друзей. Скукожился наш именинничек. Знать денёк для него был нелёгким.
На небе во всю его ширь разбросана огненная россыпь звёзд. Под деревьями двойные шатучие тени, словно парящие в темноте. Становилось всё холоднее, назойливо гудели и лезли во все места комары. Но всё это было сейчас таким простым, естественным и понятным, что не причиняло душевных страданий.
Пусть ноют, пусть кусаются. Мы то знаем, что кусаются только комарихи, а комары — папы создания безобидные и беззаботные. Устраивают они в воздухе массовые балетные представления, а питаются лишь сладким соком цветов. А о злюках комарихах дядька моей жены говаривал.- Терпи, она и кусает-то всего один раз, попьёт немножко, да и полетит себе на болото яички откла?дывать. Так что не надо их обижать!
Мы и не обижаем. Нам и так хорошо в этот вечер. Не до злодейств!
Посапывание нашего Феди становится всё сильнее, и переходит вскоре в заливистый храп.

Пытаемся применить против него различные противохраповые приёмы, но совершенно безрезультатно. Песня без слов продолжает лихо раз носиться над ночным берегом.
Так и не справившись с шумливой Фединой натурой, мы вновь пустились в разговоры.
Разогретая теплом костра и пищей из нас волнами выплёскивалась сплошная философская лирика довольно мрачноватого оттенка — о сути и смысле риска.
Иногда знакомые, посмотрев отснятые нами фильмы, фотографии или слайды, а так же наслушавшись бесчисленных рассказов и воспоминаний о днях минувших, задают один и тот же вопрос.- Нужно ли рисковать ради того, чтобы месяц мёрзнуть, мокнуть и быть сжираемыми заживо всякой нечистью ради рыбы, дичи и экзотической растительности, которые тоже довольно быстро приедаются?
Что можно им ответить на это? Разве что — Поезжайте сами, попро буйте этих удовольствий и тягостей, и тогда, наверное, сможете решить и без нас — стоит или не стоит.
Ещё лорд Байрон в своём великолепном Корсаре давал такой же рецепт всем, кто хочет познать вкус и смысл риска, а также остроту волнительных переживаний приносимых им: 

Кто знает, как не тот, кто ликовал,
Встречая грудью разъярённый вал,
Волненье чувств, горячий крови ток,
Волненье чувств, горячий крови ток,
Знакомый всем скитальцам без дорог?
То чувство делает прекрасным бой,
Опасность — упоительной игрой.
Где трусу — страх, ему — высокий взлёт,
Где слабый гибнет, там оно живёт.
Живёт, в груди взволнованной родив,
Надежд и вдохновения прилив!


Что касается меня, то в моей голове такой вопрос никогда не возникал. Были двенадцать сезонов, проведённые в горах, полные трудностей и мытарств, но и прекрасных своими событиями и встречами. Были моменты, когда во время спасательных работ приходилось до потемнения в глазах тащить на себе пострадавших, унимать сотрясающую всё тело дрожь во время холодных ночёвок, держаться чуть ли не зубами за страховочную верёвку, если отказывали коченеющие от холода руки, уклоняться от свистящих, словно тя?жёлые снаряды камней во время камнепадов.


Лишь объективные причины выну?дили меня не возвращаться больше в милые сердцу и призывно манящие к себе и по сей день горы.
Пришло новое, не менее сильное, увлечение — скитанья по таёжным чащам и сплав по бушующим горным рекам. За эти годы не раз выбрасывало за борт лодок моих друзей, сам попадал под идущий на большой скорости плот, год назад нелепо и трагически погиб на моих руках любимый мой Ко люнька.
Но если кто-нибудь вновь спросит меня.- Имеет ли смысл всё то, что я делал?
Я, не задумываясь, отвечу.- Имеет! Только так и могут жить настоящие мужчины, только так можно воспитывать в своих детях и трудолю?бие, и умение жить в трудностях, и умение ценить чувство товарищества, да и многое, многое другое.
А что касается риска, как понятия, то на это великолепно отвечают следующие строчки:

Быть в мире, не рискуя, низко,
Ведь мы же быть хотим людьми!
 В конце концов, и зубочистка
Подчас опасна, чёрт возьми!
И прожит день, считай, без толка,
Коль не было в тот день высот,
Но сразу ж славно жить, лишь только
Под ложечкою засосёт!
Подумаешь, какое дело!
Ведь это ж: плюнул и растёр!
Но кто способен обалдело
Взойти, бледнея на костёр?!


Правда, не проходят бесследно для многих из нас те тяготы, которые сопровождают такой «отдых». Есть и помороженные руки и ноги, побаливающие и ноющие от ревматизма поясницы, есть шрамы на телах. Всё это результаты былых походных ситуаций.
Но ведь зато есть крепкая дружба с замечательными ребятами, интереснейшие знакомства с новыми людьми и местами, уменье беречь время и природу, жажда всегда чего-то нового и отсутствие чувства уходящей молодости.
И мне не хочется верить слезливым строкам, прочитанного где-то стихотворения:

За буйную молодость, что ли, 
Ты платишь на склоне годов
Полуночным стоном от боли,
Дневною молитвой без слов.


Если и придёт когда-нибудь такое время, что будет разламывать от боли организм, мы найдём в себе новые силы превозмочь недуги, и в этом поможет нам приобретенная за долгие месяцы таёжных скитаний закалка и выдержка. А платить — это выражение торгашей! За то, что живёшь и как живёшь, платить не надо — просто нужно быть всегда полезным другим и находиться при деле.
Когда же не будет сил бродить по этим дорогам, плавать по этим рекам, дышать этим чистейшим воздухом, можно будет сесть за письменный стол и написать:

Я встал посреди дороги,
Замедлив сперва шаги.
Пора подбивать итоги,
Пора отдавать долги.
Пора отдавать берёзам,
Пора отдавать полям…
Дул ветер навстречу грозам,
Навстречу моим друзьям.
И я ощутил в итоге,
Что это моя пора…
Пора уходить с дороги
И долг отдавать пора!


Что там получится из этой затеи я не представляю, так как владеть пером дано далеко не всякому, но обязательно попробую!
Когда-то в юные годы, учась в школе, я пытался писать стихи, и марал бумагу примитивными рифмами и суконным слогом наивного дилетанта. Но заботливые учителя, глядя на мои старания, советовали.- Пиши, пиши… Иди на журналистику в МГУ.
Напрасно — я стал инженером. Ну, что же, это не мешает мне писать для себя и своих друзей, с которыми я щедро и бескорыстно делил в походах всё: и горе, и радости, и печали. Не мешает мне писать, пускай и не очень умело, но зато от всего сердца.
Я всё-таки сяду за письменный стол, возьму бумагу и авторучку, и на первой страничке моей рукописи в качестве эпиграфа я, может быть, возьму строфы Мустая Карима:

Бесплодные мечтания подчас
Зовем мы дымом, сопрягая с тленьем.
Я запалил костёр в лесу осеннем,
И к своему огню зову я вас.
Пускай, вас греет он теплом своим,
Пусть свет его не расстаётся с вами
Но слушайте же — как хохочет пламя,
И как рыдает, задыхаясь, дым.
Всю жизнь я был среди огня… Пока
Не знаю: это кара иль даренье?
Но знаю: пламя — празднество горенья,
А горький дым — сгорания тоска…


А может быть, эпиграфом будут и не эти строфы, в которых больше голубой лирики, чем весёлого и задиристого романтизма.
Никто не может помешать мне изменить решение и взять эпиграфом, острые, как хорошо наточенный нож, строки Евгения Винокурова:

Жизнь — приключение! Иди! Живи!
Вон — побережье моря, реки, взгорья.
… но ты смотри — на помощь не зови,
Когда, вдруг, жизнь возьмёт тебя за горло!


Тирольский поэт Адольф Пихлор оставил человечеству гениальное четверостишье, мудрость которого можно применить как совет, для любого человека:

Jung ist nur der Werdende
Auch mit weissen Haaren!
Wer in seiner Zeit erstarrt
Mag zum Grabe fahren.


Переводится оно так — Молод только тот, кто находится в процессе становления в процессе роста, кто продолжает развиваться, хотя бы и с седыми волосами. А тот, кто неподвижно пребывает в узком кругу своего времени, тот пусть себе ложится в гроб.
И действительно, пусть будет так, как сказал один умный, но пожелавший остаться инкогнито, человек.- Пока ходим, нужно ездить!
Уже около двух часов ночи. Дружными усилиями будим разоспавшегося Федю, и сами идём укладываться спать в призывно темнеющие палатки.
Федя недовольно ворчит по поводу человеческого эгоизма, и бредет вслед за нами.
Так закончился этот бурный и длинный день рождения.
Утро, размокшее, разбухшее, серое и хмурое, не могло подняться в рост, и потихоньку рассеивалось меж кустов по полянкам, не достигая темнеющих крон.
Де?ревья, обозначенные ненастьем, одинаково поскальзывались на мокрой траве, но каким-то образом удерживались и не падали.
Наконец, распогодилось, и деревья успокоились, отдышались, бесшумно прогибая ветви, отряхивались, точно собирались войти в сухое, чистое жилище и стеснялись наследить.
Дождь, начавшийся в какое-то неизвестное для нас время ночи, наконец, отнудил своё, и часам к одиннадцати земля, набрав полную грудь свежего ветра, выдохнула и вытолкнула куда-то к далеким перевалам последние дымящиеся клубы туч.
Коллектив, который такая погода совсем не радовала, продолжал выжидающе проминать свои спальные мешки, не рискуя выбираться из них наружу.
Этот процесс несколько скрасил рассказ нашего завхоза о его утренних приключениях, о которых мы ничего не знали и не ведали.

Рассказ завхоза Крылова. Проснулся я оттого, что почувствовал, как через тонкий материал палатки меня кто-то очень внимательно и весьма основа?тельно обнюхивает. Такое случалось со мной во время походов и раньше, но тогда это были лишь субъективные восприятия какой-то невидимой и, по-видимому, не очень чистой силы, а сейчас каждый кусочек моего сухого, полу вяленого и, тем самым, очень аппетитного тела, со всей силой воспринимал вполне конкретные материальные нюхи.
Все вы мирно посапывали, ничего не ведая о творящихся в мире чудесах.
Уже светало, снаружи, через неплотно зашнурованный и запакованный полог в палатку с трудом пробивался слабый и рассеянный свет.
Неизвестная тварь, сопя, продолжала внюхиваться в мои прелестные запахи, видимо, получая от этого массу удовольствия, а затем где-то в районе нашего вечернего пиршества послышались глухое, грозное ворчание и суетливая возня.
Всё это очень походило на посещение нашего лагеря потусторонними силами, но я — завхоз и был должен находиться при испол?нении в любое время дня и ночи.
Вылезаю из своего мешка, и высовываю нару?жу голову. О, матка боска, как говорят африканцы, посетив Польшу!
Над собранными в кучу, недоеденными продуктами, остатками роскошного праздничного ужина, трудилась целая свора местных бродячих собак. Их было штук шесть или семь.
Были они совершенно неопределённой породы, как говорят, дети любви, самых различных размеров, лохматые и, вероятно, очень грязные.
Одна из собак с громадным удовольствием пробовала печенье, аккуратно доставая его из кулька вместе с бумажной упаковкой; вторая, ворча, трудилась над ведра?ми, доводя их поверхность до зеркального блеска; третья, засунув свой мокрый нос в недоконченную банку с печенью трески, пыталась методом йогов выедать её содержимое. Остальные толкались тут же рядом, огрызались, давали советы, подвывали и пытались любым доступным способом принять участие в этом грабеже и разбое.
Задыхаясь от благородного гнева, пулей вылетаю из палатки, хватаю первую же попавшуюся на глаза дровину, и с диким воплем несусь к этому полчищу хищников.
Однако на них мой поступок не произво?дит почти никакого впечатления. Некоторые даже пытаются «ласково» огрызаться в мою сторону.
Начинаю применять к ним грубую физическую силу, и только тогда они нехотя отходят от жалких остатков пищи и, расположившись мет?рах в десяти, начинают наблюдать за моими действиями.
А действия мои были направлены сейчас на то, чтобы оттащить за хвост лохматую злодейку, которая никак не может вытащить свой нос из консервной банки.
Освободить её из этой ловушки мне удаётся с большим трудом, причём на банке остаются крова?вые следы. Скажу вам по секрету — позднее эту банку с удовольствием долизал Ляпунов.
Гоню всю свору дальше, к огородам. Война с псинами продолжается минут двадцать, после чего я возвратился в палатку и попытался заснуть. Но все мои усилия были напрасны — сон безвозвратно пропал, и я, чертыхаясь, вновь вылез на свежий воздух.
Однако минут через тридцать сверху начинает накрапывать, а затем и брызгать све?жим, холодным дождичком. Приходится вновь залезать в палатку и, глядя в по?толок, слушать ваше противное сопенье и шум, то стихающего, то вновь усиливающегося дождя. Постепенно мои глаза слиплись, и я не заметил, как погрузился в сон.

Пострадавших от собак продуктов очень жаль, тем более, что у нас их не так уж и много. Однако живописный и красочный рассказ нашего завхоза «о нюханье» настраивает всех на шутливый лад.
Дело в том, что нюхают его в походах весьма часто и весьма регу?лярно, притом в самых неожиданных ситуациях. Правда, это первый случай, когда удалось обнаружить того, кто позволяет себе производить с несчастным Крыловым та?кую бестактность.
Все остальные, нюхавшие нашего Женю, уверенно и бесследно ускользали от глаз человека, и сохраняли полное инкогнито, оставляя всех нас во власти тягостных раздумий и предположений по поводу этих загадочных явлений природы.

Завтракаем остатками пищи, которые героическому Крылову удалось отстоять у собачьего десанта в смертельном бою.
Внезапно где-то вдали возник ровный гул, который постепенно всё более нарастал, и вскоре перешел в мощный ров. Это работали двигатели идущей вверх по течению «Зари» — судна на подводных крыльях, которое совершало регулярные рейсы между Кызылом и Тоора Хемом.
Отрываемся от нашей трапезы и спешим на берег. В мощных бурунах мимо нас пролетает белое суденышко, и сразу же на берег обрушиваются поднятые им волны.
После завтрака нам предстояло решить сложную и ответственную задачу: разделить между собой заготовленную во время похода рыбу, и привести её в более или менее удобный для транспортировки в Москву вид.
Для этих целей мы выделили бригаду в составе Ляпунова и Феди, которые разложили весь наш улов на полиэтиленовой плёнке, и начали священнодействовать, деля его на шесть равных частей.
После того, как им кое-как удалось справиться с этой задачей, Федя отвернулся от разложенных рыбных богатств, а Ляпунов трагическим голосом стал вопрошать его.- Кому?
На этот вопрос Федя, не менее трагическим голосом вещал.- Мне!
Затем следовали очередные — Кому?,- и быстрые ответы — Толе! 0легу! Володе!
Через несколько минут каждый из нас становится счастливым обладателем двадцати крупных хариусов, от которых несёт солью и свежатинкой.
Дальнейшие процедуры с рыбой каждый производит в меру своих сил, возможностей и сообразительности.
Я заворачиваю свою рыбу в специально приготовленный для этого холстяной мешок, который затем засовываю в ведро, чтобы рыба не помялась в дороге.
Володя кутает её в какие-то, по его словам, ни разу ненадёванные штаны.
Ляпунов, каким-то образом умудрившийся отыскать на пустынном берегу брошенный за ненадобностью стальной проти?вень, усиленно пристраивает выигранную им пайку на нём.
Благополучно покончив с этим хлопотным делом, решаем сходить на пристань и выяснить, когда отхо?дит в Кызыл «Заря», и удастся ли нам отбыть на ней.
Завхоз, намаявшийся этим утром в неравной собачьей битве, с нами не идёт, а заваливается в палатку набираться сил.


Наш путь в местную гавань лежит сначала мимо каких-то огородов, а за?тем мы вступили на одну из двух длинных улиц, тянущихся вдоль берега.
Одноэтажные, сплошь деревянные домишки, какие-то сараюхи и совсем непонятного назначения строения выстроились в довольно прямую линию. Вдоль них тянулась настланная деревянная мостовая, прерывающаяся в местах пересечений её поперечными улочками коротышками.
Мирно беседуя, мы продвигались по скрипучим доскам мостовой, как вдруг внезапно остановились пораженные необычным зрелищем. Поперёк мостков лежал необыкновенного ви?да боров.
Мне приходилось видеть много различных представителей этой породы животин. Я видел сванских свиней — плоских, словно камбала и пёстрых, как попугаи, на хребтах которых торчали колючки щетины. Я видел и прекрасных украинских хавроний, имевших необъятные пышные тела, и словно светившихся розоватым светом. Наконец, встречался я и с северными порода ми свиней — неопределенного окраса, замызганных липкой грязью, в которой они с великим удовольствием принимали целебные ванны.
Но такого удивительного представителя свинской породы мне еще не встречалась ни разу.
Прекрасной вороной масти, громадных размеров боров мирно похрюкивал, лёжа на брюхе точно по середине мостовой. Разинув рты, мы смотрели на него, замерев в немом восторге.
Лишь через несколько минут, когда такое созерцание стало несколько неприличным, и когда от наших напряжённых взглядов боров приоткрыл один глаз, и весьма красноречиво глянул на нас, мы стронулись с мес?та и последовали дальше, ежеминутно оборачиваясь, чтобы получше запомнить это удивительное творение природы.
За оживлённым обсуждением только что увиденного чуда мы даже не заметили, как улица окончилась, и перед нами открылась небольшая площадь, дающая начало ещё нескольким маленьким улочкам.
Спрашиваем проходящего мимо мужичонку, как пройти на пристань и, получив вполне определённый ответ, следуем дальше.
Минуты через две перед нами открылась река и маленькая пристань. Около неё притулилась пришедшая из Кызыла «Заря». По верхней палубе, вернее по узеньким полочкам, расположенным в верхней части этого суденышка, расхаживал капитан, одетый в щегольскую тужурку и ослепительно белую фуражку с громадным козырьком.


Он презрительно поглядывал с высоты своего положения на местных босоногих ребятишек и на нашу компанию, подошедшую к сходням.
Здороваемся и начинаем вежливо выяснять насчёт возможности убытия в Кызыл на вверенном ему судне.
Кэп хмыкнул и нагло заявил.- Много тут вас таких шляется. Натащат груза тонны на полторы, а у меня на полную загрузку можно брать не более…
Далее последовало сообщение о допустимой нагрузке, настолько невнятно сказанное, при этом пересыпаемое такими выражениями, что мы во второй раз за сегодняшний день снова разинули рты и, ничего не поняв, лишь недоуменно пожали плечами.
Кэп смотрел на нашу реакцию с восторгом и нескрываемой радостью.
Снова повторяем свой вопрос, и снова получаем столь же красноречивый и эмоциональный ответ.
 В конце концов, нам всё же удалось понять, что шмотки наши негабаритные, и приткнуть их на судне просто негде, а сами мы бродяги, то бишь элемент капитаном судна не уважаемый.
Пытаемся совместными усилиями всё-таки уговорить его, но Кэп продолжал выламываться, правда, очевидно устав от собственных измывательств над нами, заявил.- Так и быть, тащите по утрянке сюда всё ваше шмотьё, а я посмотрю, подумаю, что и как. Тогда и решу брать вас или нет.
Стараясь быть до конца вежливыми, говорим этому прохиндею.- До свидания,- и благородно уходим, посылая про себя его вместе со всеми его родственниками и вверенным судном ко всем чертям и даже много дальше.
Для себя мы уже твёрдо решили, что никуда и ничего тащить не будем, а станем добираться до Кызыла старым и испытанным транспортом — самолё?том.
Сделав свой выбор, мы успокоились, и пошли знакомиться с местными достопримечательностями и, прежде всего, с магазинами. Их здесь три — два продовольственных и один промтоварный. Есть, правда, ещё одна лавчонка, в которой продают изделия местных промыслов и отдельных умельцев — рога маралов, чучела белок и бурундуков, и прочие сувениры вроде медвежьих зубов.
К сожалению, лавчонка оказалась закрытой, и попасть нам в неё не удалось. В промтоварном, впрочем, как и во всех таких сельских магазинчиках, продаётся буквально всё — от катушки ниток до гардеробов и диванов.


Осматриваем витрины и прилавки, на которых в навал набросаны рулоны каких-то тканей совершенно неопределённых расцветок и рисунков, ботинки, женские туфли, дешевенькая посуда, различный мелкий кухонный инвентарь.
Как не схож по набору своих товаров был этот Тоджинский магазинчик с магазином в посёлке лесозаготовителей Патрихе, что расположена на левом берегу Бирюсы.
Тот магазинчик был почти таких же размеров, но набит всякой всячиной до самого потолка. Там были отличные меховые шапки, хорошие кожаные перчатки, модельная обувь импортных фирм, японский трико?таж и даже финские костюмы.
Местное население совершенно равнодушно прохо?дило мимо этой роскоши, о которой мечтают Москвичи. Здесь же все эти диковинки, или как их привыкли называть в столицах — дефицит, были привычными. Рядом в продовольственном отделении можно было не только созерцать, но и купить копчёную колбасу, отличные лососевые консервы, печень трески в банках, прекрасные марочные вина и коньяки, даже водка была нескольких сортов.
К Ляпунову в тот памятный день привязался здоровен?ный БИЧ, одетый по всем канонам местной моды — сапоги в гармошку, выпущенные на них брюки в полоску, такой же в полоску пиджак — лапсердак и маленькая кепочка с «пупочкой».
Бич начал свою речь с обычного обращения призыва Земеля!
Но, увидев, что на его вежливый призыв никак не реагируют, перешел на более решительное.- Шляпа! Слышишь меня, шляпа?! Одолжи рублишко на хлебушек! Поистратился намедни до пяток, добираясь до места вербовки, а жрать почему-то охота больше, чем вчера. Желудок, веришь, к самой жопе приклеился. Одолжи, а? 
После такой галантной речи-просьбы Ляпунов мгновенно расчувствовался и, не говоря ни слова, выдал «красавцу» мятую рублёвку.
Тот, не сказав ему привычного для интеллигентных людей спасиба, мгновенно смылся за ближайший угол.
Через несколько минут он снова появился в поле нашего зрения, и мы услышали уже знакомое — Эй! Пиджак! Шапка! Валенок!
Это наш «земеля» приставал к своей очередной жертве, здоровенному мужику в зимней шапке-ушанке, который только что перелез через борт попутного самосвала, и направлялся в местную столовую.
Просьба «земели» была всё та же — рублёвочка на хлебушек.
Интересно, как быстро слова меняют в обиходе свои первоначальные значения, частенько перекочёвывая из одной области человеческих отношений в другую.

Понятие «Бич» первоначально возникло в портовой сутолоке под дуновение свежего морского ветерка, и означало — списанный на берег и оставшийся без работы матрос.
Сейчас этого значения понятия «Бич» почти никто не помнит. Жизнь каким-то необъяснимым образом приклеила это слово, как вывеску,
обычному бездельнику-бродяге, который не только не имеет работы, но и не хочет нигде работать…
Не прошло и пол часа, как Ляпунов прибежал к нам жаловаться. Его, грубо говоря, надули. Земеля преспокойно разменял в местном буфетике новенький червонец, и тут же купил бутылку беленькой, совершенно не пользуясь при этом выданным ему рублём, и не обращая внимания на обалдевшего от таких чудес Игоря.
Возмущение пёрло из недр нашего облапошенного Ляпунова, как пена из бешеной собаки.
Восстановить его душевное равновесие удалось лишь с большим трудом, восхваляя благородство и бескорыстность такого замечательного поступка. Это произошло с нами три года назад.
Здесь в Тоора Хеме не было ни того магазина, ни ловкача — Земели.
Осмотрев весь местный «универмаг», мы отбыли для осмотра продовольственных магазинов. В первом пахло свежевыпеченным хлебом — древним и прекрасным запахом, лучше которого нет ничего на свете! В этом запахе — прочность жизни и покой, и ощущение глубокого мира, ибо, что может быть более мирным, чем выпеченный для человека хлеб.
Хлеб только что привезли, и у прилавка толпились покупатели. Мы даже не пытались сдержать в себе нервное голодное позевывание, и тут же пристроились в конец очереди.
Наконец, подошло наше время, и мы стали обладателями двух великолепных буханок серого, ещё тёплого от жара печи, хлеба.
Невольно думается, до чего же может быть красив хлеб! Поразительно разнообразие его оттенков и цвета — то словно тронутого загаром, то совсем светлого, с чуть оранжевой окраской поверхности, то коричнево-случайного цвета хорошо пропечённой ржаной булки…
Кроме хлеба в магазине были ещё различные макаронно-крупяные изделия и какие-то овощные консервы ненашенского производства. И ещё… На полках красовались трёхлитровые банки с консервированными огурчиками, выращенными в дружеской Венгрии.
Мы долго облизывались, мялись около прилавка и, в конце концов, приобрели одну из них…

Во втором магазине ассортимент был точным повторением только что виденного. Однако здесь имелся маленький винный от дел. К сожалению, весь выбор предлагаемых покупателю напитков сводился в нём к молдавскому коньяку достоинством в три звезды. Цена каждой звездочки, как и следовало, ожидать, была два рубля семьдесят копеек.
Решаем немножко поиграть на нервах нашего завхоза, и покупаем пару бутылок, исходя из точного расчета — по одной звезде на брата.
Сделав эти ценнейшие закупки, мы поспешили покинуть жилые районы посёлка, и двинулись назад в пампасы.
Федя с Володей и Олег направились прямиком в лагерь, а мы с Ляпуновым решили забежать на аэродром и выяснить, что там слышно по поводу полётов.
Аэродром в Тоора Хеме был расположен метрах в двухстах от нашего лагеря и скрыт от него за небольшой, но густой рощицей. Устроен он был на бывшем выгоне для скота, слегка выровненном под взлетно-посадочную полосу для лёгкомоторных АН-2.
Аэродром был огорожен жердевым, в три хлыста, заборчиком, не представляющим собой никакой преграды ни животным, ни, тем более, людям. Здание «аэровокзала» представляло собой деревянную избу, в которой размещался кассир, а также находилась комната для пассажиров, в которой установлены весы для багажа и цинковый бачок, с прикованной к нему цепью кружкой. В бачке всегда можно найти теплую, противную на вкус, но почему-то называемую питьевой, воду. На этом сервис местного аэрофлота заканчивается.
Рядом с «аэровокзалом» расположена изба — общежитие для пилотов, в котором сейчас живут вертолётчики, прикомандированные к какой-то геологической партии. Их МИ-1 стоит тут же рядом с общежитием метрах в ста от вокзала. На противоположной стороне условной ВПП, возвышается двухэтажная деревянная башенка КДП.
Никого из аэропортового начальства на месте сейчас нет — все уехали не то на свадьбу, не то на похороны.
Приходится идти в КДП. Там мы застали одну радистку, которая что-то вязала. У неё узнаём, что сегодня самолётов не будет, а насчёт завтрашнего дня вообще ничего не известно.
Решаем дать радиограмму командиру отряда в Кызыл. Представляюсь радистке и пишу на листочке текст — Устинову. Прибыл Тоора Хем. Жду самолёта. Бронируйте шесть билетов рейс Кызыл — Москва воскресение. Подпись.
Радистка обещает передать радиограмму в первый же ближайший сеанс связи, то есть через два часа.

Больше нам на аэродроме делать нечего, и мы направляемся в лагерь. Там нас встречает впавший в полную прострацию завхоз, которому Федя успел уже вручить купленные нами бутылки со всеми звёздами Молдавии, потребовав денежной компенсации.
Промучив беднягу Крылова ещё с полчаса, открываем ему истину, а именно, что коньяк закуплен на частные накопления, а не за счёт общественной казны. Это сообщение постепенно успокаивает, вконец заскучавшего было, завхоза.
Вечером нам коллектив приглашен на прощальный костёр к соседям. Они так же, как и мы, ходили на пристань, удостоились такой же милостивой проповеди «добряка» капитана, но в отличие от нас всё-таки решили рискнуть перетащить завтра утречком шмотки на его обозрение. Поэтому у них сегодня прощальный сабантуй.
Решаем принять приглашение, а чтобы не идти с пустыми руками, презентовать хозяевам вечера полбанки купленных огурцов. Ходим гордые от своей щедрости, и с нетерпением дожидаемся вечерней зорьки.
Ожидание становится особенно тягостным от того, что нам уже давно не дают покоя звёзды на бутылках. Наконец наступила пора долгожданного ужина, и мы, потирая руки, поспешили к столу.
Через полчаса, получив каждый по своей законной «звезде», заев её прелестным маринованным огурчиком, и попив ароматного чайку, мы благополучно завершили вечернюю трапезу.

Когда большой поход проделан
Отраден отдых за чайком,
Когда встает туман несмелый
Над тихим миром вечерком.
Друзья, поддавшись настроенью,
Сидели молча, не дыша,
И плыли смутные виденья,
О том, что помнила душа.


Как хорошо себя чувствуешь, когда сытно наешься! Как доволен бываешь самим собой и всем миром! Некоторые люди, ссылаясь на собственный опыт, утвержда?ют, что чистая совесть делает человека весёлым и довольным, но полный же?лудок делает это же самое совсем не хуже, и притом дешевле и с меньшими трудностями.
После основательного приёма пищи чувствуешь себя таким великодушным, снисходительным, благородным и добрым человеком.

Странно, до какой степени пищеварительные органы властвуют над нашим рассудком.
Мы не можем думать, мы не можем работать, если наш желудок не хочет этого.
Меня после таких сытных и приятных застолий всегда посещает лирическая муза, которая без всяких усилий с моей стороны, выплескивает наружу стихотворные экспромты, содержание которых зависит от конкретных условий и обстановки. Сейчас она принесла мне восемь строчек о наступающей ночи.

Всё звонче звенит тишина,
Весь мир, наполняя собою.
И бьется о берег волна
Гитарной басовой струною.
Становятся тени зыбки,
Все запахи влажны и липки.
И месяц на струях реки
Играет, как будто, на скрипке.


Домашние дела были закончены, и мы, приодевшись и даже умывшись, отправились в гости.
 В согретой прелестным ужином душе бились и пели, прочитанные где-то, вроде бы даже у Блока, строки:

Я шёл к блаженству. Путь блестел
Росы вечерней красным цветом,
А ж сердце, замирая, пел,
Далёкий голос песнь рассвета.
Рассвета песнь, когда заря
Стремилась гаснуть, звёзды рдели,
И неба вышние моря Вечерним пурпуром горели!
Душа горела, голос пел,
 В вечерний час, звуча рассветом,
Я шёл к блаженству. Путь блестел
Росы вечерней красным цветом!


Ребята лихо шуршали травами где-то впереди, а мне ужасно хотелось, чтобы их души почувствовали и услышали строчки прекрасных стихов, которые всё лезли и лезли в возбуждённую голову:

На смену отпылавшему закату
Выводит время лёгкий диск луны.
И вот уже созвездьями богата
Ступает ночь по тропам тишины.


Хотя это был уже не Блок. Увлекшись поэтическими упражнениями, совсем забываю, что иду не по асфальту, а всего лишь по лесной поляне, и, споткнувшись о какие-то корявые корневища, чуть не утыкаюсь со всего размаху носом в матушку землю. Очнувшись сразу же от стихотворных грёз, быстро догоняю ребят.
Впереди шествовал Ляпунов, бережно держа на вытянутых руках драгоцен?ную банку с огурцами. Чем ближе приближались мы к лагерю соседей, тем яснее звучали слова неизвестной мне песенки, которую там исполняли хором под акомпанимент гитары:

Песни, словно заклинанья, будят древние края,
И мерцает на прощанье нам волшебница заря!


Хозяева встретили нас весьма дружелюбно, и тут же куда-то приспособили по?даренную им банку.
Володя быстро уединился со своим старинным знакомым.
Мы прикидывали, куда бы приспособить себя. Общество активно готовилось к вечернему концерту.
Палатки гриппы, сплавлявшейся по Баш Хему, стояли на совершенно открытой площадке почти вплотную к берегу.
На берегу над обрывом гордо раскинуло свои ветви громадное дерево, порода которого как-то не отложилась в моей памяти. Недалеко от него был разложен большой костёр, вокруг которого расположились в разных живописных позах все члены группы.
На самом почётном месте восседала с гитарой в руках невысокая рыжеватая девчонка в заношенной штормовке и вязаной шапочке — колпаке с большим пышным помпоном.
Играла она на гитаре весьма прилично, а самое главное, с большой охотой. Голосок исполнительницы вызывал в душе приятные ассоциации.
0стальные члены группы в меру своих сил и возможностей помогали ей в пении и создании душевной обстановки. Этому способствовало также то обстоятельство, что все хористы успели принять перед концертом некоторую дозу какой-то плодово-ягодной бодяги, о чём красноречиво свидетельствовали валяющиеся рядом с костром бутыли, украшенные этикетками неопределённого цвета и содержания.
Было холодно. Даже весьма холодно. Пламя костра согревало только ту часть наших тел, которые были обращены к огню, а по всем остальным деталям организма беспорядочно бродили колко холодящие мурашки. Чтобы разогнать их приходилось то и дело менять положение тела и ёрзать, заставляя при этом проделывать точно такие же операции и своих ближайших соседей.

Очень быстро темнело. Ближайшие деревья начинали терять свои чёткие очертания, а крутые склоны горок-холмов на противоположном берегу уже полностью слились в единую тёмную полосу, очень похожую на занавесь, края которой были покрыты бахромой, состоящей из острых вершин деревьев, и едва видной на фойе последних проблесков закатного неба.
На воду, скалы и деревья начал садиться густой туман. Над вечерней тайгой тихонько звенели струны гитары, и звучали песни, в которых рассказывалось и о флибустьерах, и о прелестях бродячей жизни, и о крепости человеческих чувств, и о многом многом другом.
Особенно запомнилась мне никогда ранее не слышанная баллада о Летучем Голландце. Всю её я, естественно, не смог запомнить, но отдельные строфы долго будоражили думу и воображение.
Речь в балладе шла о том, как один безработный штурман, то бишь БИЧ, в портовом кабаке встретился с капитаном Голландца, нанялся к нему рулевым, и вместе с легендарным кораблём стал носиться по всему свету. Вот небольшой отрывочек баллады, который я запомнил:

Там времени мы были неподвластны.
Стоял песок у склянок в узком горле.
Мы на пробоины не заводили пластырь,
Не брали рифов при попутном шторме.
Мы лишь летели, сквозь туман и брызги.
На камни шли, не разбиваясь насмерть.
И каждый, видевший «Голландца» близко,
Тонул, сгорал, вонзался килем в айсберг.
По всем морям обоих полушарий
От Ферро до тропического пекла
Носило нас, и призраки шуршали
Камзолами шестнадцатого века.
Но старый зов : «Спасите нами души!» —
Коснулся нас, и жалобный и грозный…
… Ночь. И оседлав стволы старинных пушек,
Дремали гномы и зверьё из бронзы.
Бледнело небо. В двух шагах от рубки
Стоял безглавый призрак капитана.
Висела в воздухе, в дыму прямая трубка
На уровне его зубов. Светало.
Вставало утро. Он стоял пи шпаге,
Со свёрнутой в трубу морскою картой…


Сейчас, когда совсем стемнело, и на землю почти лёг тяжелый и плотный туман, слова баллады звучали особенно таинственно и даже немного жутковато.
0днако на душе было по-настоящему хорошо.
Девчонка распелась во весь голос, и стала всё чаще включать в свой репертуар песни, совершенно неизвестные не только нам, но даже и её товарищам. Тогда в тишине звучал лишь один её голос, а пела она действительно душевно.
На бархатную скатерть неба выплыла полноликая луна, и стала улыбаться с высоты своего положения всему живому на земле. Под её улыбкой окружающая тайга приобрела совершенно сказочные очертания.
Спустившийся туман разбился на ряд слоёв — полотен, которые укутывали скалы противоположного берега, образуя громадные, загадочные фигуры.
Ветви стоящего на берегу де?рева отбрасывали на серебрящуюся траву, какие-то размытые тени, а в их промежутках мерцали пушистые хлопья звёздных туманностей. Дерево было очень старым, с широко разросшимися, узловатыми, выступающими из земли корнями. Такие деревья видишь во сне или встречаешь в сказке, и там они даже умеют говорить…
Вдали изредка гортанно кричала какая-то ночная птица. Воды Бий Хема струились сплошной серебряной парчой, которая непре?рывно разматывалась с невидимого нам рулона, и спускалась вниз но течению, исчезая за ближайшим поворотом.
Объективная реальность становилась всё загадочней. На какое-то время песни у костра прекратились, и ребята в немом восторге впитывали в себя зрелище, разыгранное перед нами артисткой — природой.
Чтобы увековечить эту прекрасную картину мы даже пытались сделать слайды, установив аппарат на плечо Ляпунову. К сожалению, как выяс нилось в Москве, все эти попытки оказались неудачными, и сказочное видение осталось лишь в нашей благодарной памяти…
Вдоволь насытившись этим прекрасным зрелищем, коллективы с удвоенной энергией возобновили свои песенные упражнения.
Во весь голос ревел Ляпунов, тихонечко выводил мелодию Вартанов, пел даже обычно молчаливый Федя. Песня, рождаясь в пламени костра, подхватывалась тёплыми потоками и, светясь в ночи бесчисленными искрами, уноси?лась ввысь, в темноту Космоса…
Было уже далеко за полночь. Публика устала и заметно снизила свою активность.
Сначала стали исчезать аборигены, и у костра остались лишь гитаристка и мы. 
Однако, видя, что одно только наше общество её мало устраивает, мы вежливо простились и расстались с прелестной певуньей.
Ночь бушевала своим великолепием над всем миром. Туман весь осел на травинки и листву деревьев мельчайшими частицами воды, которые в рассеянном лунном свете преобразили до неузнаваемости обычную растительность, сделав её похожей на великолепные сады Семирамиды.

Полнолуние это приводит в неистовство разум,
Нет управы на чары его, нет предела ему…
Луч упал на осколок стекла на дороге — и разом
Драгоценным алмазом стекло перерезало тьму.


Отдавшись во власть этой божественной сказки, мы как-то забыли, что луна светит не своим, а лишь отражённым светом. И если сейчас можно было бы побывать на ней самой, то, наверняка мы увидели бы такой же, если не более прекрасный свет от нашей красавицы — Земли. Именно об этом великолепно написал Феликс Кривин:
Как часто в нашей земной суете мы забываем о том, что Земля — небесное светило. Мы видим свет далёкий звезды, кометы или даже простого асте?роида, мы ослепляемся всем, что от нас далеко, и не видим света Земли, которую мы топчем, частью которой мы сами являемся. Земля — светило, и все мы причастны к сету Земли, каждый из нас частичка земного света. И это наш свет освещает Космос, посылает ему спасительные лучи — на случай, если кто-нибудь заблудится космосом… Правда, мы забываем об этом среди земной суеты. Ведь мы не только светим, мы еще и живём — в отличие от тех, которые не живут, а только светят!

Бессонных солнце — скорбная звезда
Твой влажный луч доходит к нам сюда.
При ней темнее кажется нам ночь,
Ты — память счастья, что умчалось прочь!
Ещё дрожит былого смутный свет,
Ещё мерцает, но тепла в нем нет.
Полночный луч, ты в небе одинок,
Чист, но безжизнен, ясен, но далёк!


Так писал лорд Байрон о луне в своём стихотворении «Бессонных солнце».
Под впечатлением проведенного вечера, мы незаметно добрались до своих палаток, залегли в спальники, и мгновенно уснули. Изумительно красивым было это августовское утро.

Солнце ещё не успело осушить росу, и её капельки сверкали так, как не сверкал и не играл ни один бриллиант в коронах королей. Наверное, потому, что этот росистый бриллиант был отшлифован самой природой, и оправлен в естественную корону той же великой природы, в оправе трав, кустов, деревьев, галечника и скал.
Даже не верилось, что так может сверкать крохотная капелька воды. Вот кроваво-красный, почти рубиновый, луч вспыхнул на краю абсолютно чёр?ного камня, который острым зубом выступал из скального обломка.
Хорошо знаю, что это всего только капелька росы, но всё же подхожу поближе про?верить. И, конечно, убеждаюсь, что никакого бриллианта, ни рубина нет, а приютилась на камне маленькая капелька — росинка.
Если сейчас посмотреть вдоль реки, то глаз не может различить границы берега и воды. Сплошное сияние драгоценностей на парчовом покрывале серебристо-серого цвета. Лишь только, когда рыба всплескивает своим хвостом, нити парчового покрывала разрываются, и по нему расходятся чудесные концентрические узоры волн.
Пока не прогрелась земля и деревья комар и прочая гнусность спит. Поэтому можно вволю любоваться сказкой природы и загорать, совершенно не заботясь о сохранности своего тела.
Однако утренняя прохлада донимает не только пернатых, но и организм, поэтому нехотя натягиваю на себя тельник.
Утро постепенно уступает свои права начинающемуся дню. Решаю сбегать в аэропорт и выяснить есть ли ответ на мою «РД», а так же когда всё таки можно ожидать самолёта.
Быстро пробежав по заросшей крапивой и бурьяном кочкастой тро пинке, и, миновав грязную полянку перед забором аэродрома, забегаю в избу -вокзал.
Как и вчера, здесь никого нет. Пересекаю аэродром и подхожу к ба?шенке КДП. Двери его распахнуты, но в помещении пусто. По скрипучей и шаткой лесенке поднимаюсь на второй этаж к радисту, откуда хриплый голос Высотского возвещает, что… созрела вишня в саду у дяди Вани, а дядя Ваня с тётей Маней сегодня в бане…
Заглядываю в дверной проём и снова никого не обнаруживаю. Лишь тускло мерцают лампочки включённой аппара?туры, на столе равномерно крутит свою кассету портативный магнитофон «Романтик».
Усаживаюсь на кособокий стул, и решаю ждать, когда же появится хозяин этого помещения и музыкального ящика. Наконец, минут через тридцать заскрипели ступени, и в комнате появился парень определённо тувинского происхождения.
Обмениваемся приветствиями. Хозяин не проявляет никакого удивления и неудовольствия по поводу моего непрошенного вторжения в святая святых — радиоточку.
Спрашиваю его о судьбе моей «РД». Он долго роется в ворохе наваленной на столе бумаги и заявляет, что ничего определён?ного по этому поводу сказать не может. Ответа из Кызыла нет, а вчерашняя радистка никаких следов после себя не оставила. Самолёта сегодня не предвидится, так как на перевалах нет погоды. В горах бушуют грозы, а вершины гор полностью погрузились в густую пелену облаков. Поэтому ближайшая метеостанция — Оленья Речка — не даёт Кызылу «добро» на вылет.
У нас же здесь ярко светит солнце, дует едва заметный ветерок — в общем, погода великолепная.
Вторично прошу передать «РД» первый же сеанс свя?зи и, оставив аналогичный вчерашнему текст, прощаюсь.
Радист молчаливо кивает мне головой в ответ.
 В это время Высотский доканчивает свой рассказ о том, что произошло с дядей Ваней и тётей Маней в их бане, и начинает вещать о забавных приключениях рабочей четы в цирке.
Оставляю молчаливого тувинца дослушивать эту завлекательную историю, и спешу к ребятам.
Моё сообщение, естественно, не способствует поднятию их жизненного тонуса. Однако делать нечего, нужно чем-то занимать своё свободное время.
Посовещавшись, решаем сходить в основной посёлок, и познакомиться с бытом и архитектурой этого районного центра. Тем более что район славится своими прекрасными озёрами, и в первую очередь озером Тоджа, которое называют жемчужиной Тувы.
Интересно, что в озеро Тоджа впадает река Азас, а вытекает из него уже река Тоора Хем. Именно Азас знаменит тем, что только в ней сохранились аборигенные речные бобры, когда-то обитавшие во всём бассейне Верхнего Енисея. В Восточной Сибири это единственный район обитания бобров.
На Азасе бобров всего десятка два-три, и они отличаются некоторыми признаками от своих европейских братьев. Какими именно, нам, к сожалению, выяснить так и не удалось.
Добираться до самого озера было довольно далеко, и поэтому мы решаем сходить только в посёлок, оставив прелести Тоджи до следующего раза.
 В посёлок Тоора Хем можно было попасть двумя путями: либо нижней дорогой, идущей у подножья высокого, заросшего молодым густым лесом, холма, либо поднявшись на этот холм по узенькой крутой тропке, выводящей ещё на одну дорогу, идущую через лес и вершину холма.
Нашим единодушным решением было лезть на холм.
Минут через пятнадцать, кряхтя и ворча, мы, наконец, добрались до его пологой верхушки и замерли. Вид, который открылся оттуда, на окружающую местность, был великолепен. Вокруг, на сколько хватал взор, раскинулось холмистое море тайги, прорезаемое то там, то здесь широкими реками долин.
Тайга уже начинала кое-где впитывать в себя яркие краски приближающейся осени, поэтому изумрудные волны зелени бились в склоны холмов мел?кими багряно-желтыми гребешками.
Жемчужина Тувы скрывалась где-то там, в глубине этого мирно шумящего от ветра и полноты жизни зелёного океана, а перед нами на плоской пойменной равнине расположился сам Тоора Хем — столица Тоджинской котловины.
Посёлок состоял, в основном, из деревянных одноэтажных домов, и лишь на его центральной улице виднелось несколько двухэтажных зданий, очевидно административно-хозяйственного назначения.
Сильные дожди, прошедшие совсем недавно, превратили большинство улиц в сплошное месиво, и передвигаться вдоль них можно было лишь пользуясь узенькими деревянными мосточками, которые, однако, носили здесь гордое название — тротуары.
Был воскресный день, но в отличие от московской сутолоки, особенно тесной и шумной именно по воскресениям, здесь, в Тоора Хеме было совершенно пустынно и, до неприличия, тихо.
Население забилось в свои одноэтажные жилища и предавалось праздной лени, разбавляя её очередными вливаниями в организмы внушительных доз горячительного.
Это наше предположение легко подтверждалось стихийно возникавшими где-то в глубине строений неясными криками и нестройным пением, да парой мирно похрапывающих прямо на тротуаре взлохмаченных мужиков, так и не осиливших последние метры до домашнего очага.
Изредка по улицам, взметая к небу фонтаны жидкой грязи, проносились бешено ревущие мотоциклы, на которых лихо восседали водители и их подруги, до самых макушек заляпанные плодородной Тоджинской грязью.
Мотоциклы, урча от натуги и возбуждения, уносились вдаль по одной из двух дорог в сторону Бий Хема.
Выбирая мосточки почище, мы медленно двига?лись к центру поселка, с неподдельным любопытством изучая все его достопримечательности: клуб, здание поссовета, ещё какие-то учреждения и постройки.
Почти в самом центре располагался небольшой рынок, на котором в данный момент никого не было и ничего не продавалось, за исключением парной говядины.
Её хозяин тоскливо топтался за прилавком и откровенно скучал. Им был здоровенный заросший мужик неопределённого возраста и национальности.
Наши желудки сразу же сжались в плотоядном спазме и подали резкий, тре?бовательный сигнал — импульс куда-то в глубину серого вещества мозга. Там всё отчётливее звучало.- Хотим мяса! Хотим мяса! И много!
Мозговое вещество, почему-то среагировало быстро и благосклонно. Уже через несколько минут мы толкались около разло?женной на прилавке говядины, и бесцеремонно рылись в ней, перебирая куски не совсем чистыми руками, и, обмениваясь, как нам казалось, очень квалифицированными замечаниями.
 В них то и дело слышалось — грудинка постновата, крестец это не то… Вырезка, вроде бы ничего… А это, как будто, похоже на вымя? И далее — всё в том же духе.
Наконец коллективный разум позволил сделать окончательный выбор, в результате чего мы оказались обладателями двух громадных кусков неопределённой части животного, и завхоз, кряхтя и сожалея, полез куда-то в глубину своих заношенных порточин за деньгами.
Вес выбранного нами мяса составил почти четыре килограмма, и наши желудки просто млели в ожидании вкусного и столь же мощного ужина, а может быть даже и обеда.
Больше всего в посёлке нас поразило то, что мы почти не встречали в нём коренного населения — тувинцев.
Изредка попадавшиеся нам навстречу прохожие по своему виду были похожи на представителей любой национальности, но только не на тувинцев.
Вартанов, как всегда, глубокомысленно изрёк по этому поводу.- У них, как и у мамонтов, круглогодичная спячка.
Необычным было и то, что в окнах домов почти нигде не было занавесок, столь привычных у нас в России. Несмотря на их отсутствие, людей в комнатах совершенно не наблюдалось, и это была ещё одна из необъяснимых загадок, которые нам задал Тоора Хем.
 В завершение нашего «круиза» общество единодушно решило, что посещение стольного града необходимо завершить визитом в местное почтовое отделение для передачи первых весточек родным и знакомым о благополучном окончании наших скитаний в глубинке Тувы.
И хотя почта оказалась совсем рядом с нами, сделать этот визит оказалось совсем не просто, так как на всех её дверях были прикноплены газетные обрывки и даже одна грязная фанерка с корявой и однотипной надписью — Вход на почту по случаю ремонту со двора и через окно…
Это глубокомысленная надпись, и особенно великолепное — по случаю ремонту,-
озадачили и даже несколько шокировали нежные интеллигентные души, так как посещать официальные и весьма уважаемые учреждения через окна, да ещё со двора, для всех нас было совершенно непривычно.
0днако другого выхода не было, и мы полезли во двор отыскивать то единственное окно, через которое можно было проникнуть к цели наших стремлений.
Наконец после долгих совместных усилий, мы отыскали заветное окошко, которое было открыто, и сунули туда свои любопытные головы.
 В глубине небольшой комнаты мы обнаружили двух девиц, сидящих за телеграфными аппаратами, и оживленно обсуждавших посещение какой-то Майи каким-то Васей, а также все последствия этого события.

Страницы: Предыдущая 1 2 3 Следующая

Статья разбита на нескольких частей. Читайте предыдущую часть

| 13.11.2005 | Источник: 100 дорог |


Отправить комментарий