Отзывы туристов о путешествиях

Побывал — поделись впечатлениями!

Черногория, Прчань, вид с балкона
Главная >> Марокко >> Пестрые дороги Марокко — часть 1 >> Страница 2


Забронируй отель в Марокко по лучшей цене!

Система бесплатного бронирования гостиниц online

Пестрые дороги Марокко — часть 1

Марокко

Только близкие знали, что тик не прошел — Тхами научился его сдерживать.
…Черчилль закончил диктовать приглашение и встал из-за стола. Пожалуй, гости на коронации королевы Елизаветы II должны были сказать ему спасибо — в череде придворных завсегдатаев им будет на ком задержать взгляд. Приглашение было адресовано паше — в своих причудливых берберских одеждах, худощавый, с обветренным лицом, он не оставался незамеченным ни на одном приеме. После церемонии премьер-министр рассчитывал отправиться с пашой в клуб, а на другой день непременно ожидал партии в гольф: в прошлый раз, в Марокко, азартный паша проиграл премьер-министру, и теперь уж точно захотел бы отыграться. Из своих поездок Черчилль присылал домой длинные подробные письма — дочь сохранила их все и иногда перечитывала домашним. Из Марокко он писал про дворец паши, про роскошный пир в его честь, про сотню лучших марокканских танцовщиц, услаждавших глаз почетного гостя. Помнится, домашних здорово позабавило, что глава семейства восточных танцев не оценил, отметив, что хоть местным жителям они и нравятся, но на его вкус все же лучше русский балет.
Премьер-министр хорошо знал пашу — тот любил все игрушки настоящих мужчин, был заядлым охотником, ходил с копьем на дикого кабана; отлично ездил верхом и разводил чистокровных арабских скакунов; ценил дорогие автомобили и держал в гараже несколько «Бентли». Тому, кого считал другом, паша мог, не задумываясь, подарить самого быстрого скакуна, самый дорогой перстень с бриллиантом, самую красивую рабыню. Черчилль давно отметил его острый ум — паша умел во всем ухватить самую суть и назвать ее прямо и без обиняков. В 1944 году Глауи так оценил роль Америки мировой сцене: «Американская внешняя политика ничего не урегулирует, а только усиливает смуту, открывая тем самым путь не новой свободе, а новым тираниям. Отношение Америки к окружающим строится на предположении, что весь мир хочет быть американским. И это предположение ложно2.» Тот, кто это сказал, не смотрел наши вечерние новости. Но как же мало все изменилось за 60 лет…
Впрочем, Глауи было за что не любить Америку: американцы стремились оттеснить от власти французов, всячески поощряя марокканских бунтовщиков. Вторая Мировая поменяла расстановку фигур на шахматной доске. Французы были в долгу у марокканцев: поражение Франции в войне давало Марокко шанс освободиться от протектората, но султан посчитал, что союз с нацистами неприемлем. В 43-м и 44-м марокканские части сражались на стороне союзников в Италии, а в 45-м освобождали Францию. Многие в Марокко ждали, что после общей победы Париж посмотрит на их страну другими глазами, пойдет на реформы, даст больше прав и свобод. Но Париж все правил железной рукой. Требуете независимости? Добро пожаловать за решетку. Хотите реформ? Будут, — последние оставшиеся у султана полномочия давно пора было передать французскому кабинету. Фесский договор еще действовал, указы по нему, пусть и под диктовку Парижа, мог издавать только султан — и на этот раз султан сказал «нет». «Франция не должна терять из вида, что если Марокко могло пойти на жертвы, то оно равным образом ждет осуществления своих стремлений», — заявил султан Мухаммед бен Юсуф в ответ на действия генерального резидента. «Марокко… горячо желает обрести все свои права.» Законный глава государства во главе сопротивления — более сложную ситуацию трудно было придумать. В глазах всего мира Франция становилась теперь тираном, угнетателем, душителем свобод. Нужно было выбирать — уступить требованиям султана и сохранить лицо, или послать к черту всю эту либеральную чушь и жестко отстаивать свои интересы.
Французы не хотели уступать. Глауи не мог допустить их ухода: без французов его империя рухнула бы как карточный дом. Конечно можно было не дожидаться финала, уехать во Францию, и безбедно провести остаток своих дней где-нибудь на Ривьере, неспешно прогуливаясь по набережной среди холеных стариков и увешанных бриллиантами старух… Но власть не увезешь в чемодане, — а без власти паше не нужна была никакая Ривьера. Он знал, как действовать. Султан выбрал невыгодную линию, значит нужно было найти другого султана, а старого дискредитировать насколько возможно, чтобы его последователи не помешал заговору. Он уже прибегал к этому средству однажды — стоило попробовать и сейчас.
Газеты взахлеб обличали: «Двор погряз в роскоши и разврате!», «Правительство не заботится о стране!», и даже «Султан в сговоре с Москвой!» В Париже опубликовали петицию пашей и каидов, обвинявших султана в нарушении норм ислама. Президент Франции принял представителя авторов петиции, пашу Марракеша Тхами эль-Глауи. Газеты усердно лепили из паши выразителя интересов народа. Чтобы народ не стал возражать, в Марокко объявили военное положение. Французские войска стояли под стенами дворца в Фесе.
Мухаммед бен Юсуф выбирал: отречься от престола и до конца жизни получать во Франции щедрое содержание, или отказаться и отправиться с сыновьями в ссылку. Французы ждали решения султана, Глауи тоже ждал — он ставил на отречение. Одна только подпись, и можно было спустить с цепи свору газетных писак, которые вмиг довершили бы дело. «Главный борец за свободу предпочел спокойную жизнь на французские деньги!» — после таких заголовков можно было надолго забыть о строптивом султане, да и сопротивление от такого не скоро оправилось бы. Все было рассчитано, все подготовлено, — но Мухаммед бен Юсуф еще не считал себя проигравшим. Он выбрал ссылку. Ловушка не захлопнулась.
Победы не получилось, — получилось тревожное, неустойчивое полу-перемирие, когда во дворце марионеточный правитель, а за стенами не признающий этого правителя народ, постоянные беспорядки, переполненные тюрьмы и полицейский террор. Низложенный султан в ссылке оказался еще неудобнее чем на престоле, — теперь на него смотрели как на героя-мученика, пострадавшего за общее дело. Только его считали законным претендентом на трон, — все попытки французов создать вокруг своего ставленника во дворце хотя бы подобие правительства кончались провалом. Снова восстали горные племена Атласа и Рифа, и не надо было быть провидцем, чтобы понять, — дело шло к гражданской войне.
«Господа, протекторат в Марокко это в первую очередь коммерческое предприятие! Из-за всех этих беспорядков мы и так несем убытки, а гражданская война в Африке и вовсе нас разорит! Пора открыть глаза на неприятную правду — и принять наконец решение!» Министры заседали не первый час. Все аргументы уже были пущены в ход, все плюсы и минусы взвешены. Наступало время признать, что насильно мил не будешь, и Франции пора уходить из Марокко, — но уходить организованно, оговорив для себя все возможные выгоды. Оставалось только решить, с кем вести переговоры: естественно не с султаном, которого никто в грош не ставил, и не с оппозиционными партиями, которые в миг перегрызлись бы, оказавшись у власти. Нужен был человек, обещания которого имели бы вес, — но такого человека Глауи два года назад отправил в ссылку.
Слова паши на заседании тронного совета произвели эффект разорвавшейся бомбы. Для обеспечения единства и порядка в стране он предлагал, — не больше не меньше, — вновь пригласить на престол Мухаммеда бен Юсуфа! Конечно, этого требовал народ, и французы начинали уже склоняться к мысли, что лучше вернуть ссыльного султана во дворец миром, но паша — ведь он первый в списке врагов бен Юсуфа! «Да это попытка перейти на сторону победителя и снова оказаться на коне»,- рассуждали одни. «Едва ли, — сомневались другие, — старый лис Глауи слишком умен, чтобы надеяться так легко загладить вину перед султаном». Только хорошо знавшие пашу, — или ситуацию, — понимали, что это был уже выбор без выбора. У власти в любом случае оказывался враг, но султан был врагом предсказуемым, готовым к переговорам, — а от бунтовщиков ждать такой роскоши больше не приходилось
Мухаммед бен Юсуф вернулся из ссылки в ноябре 55-го. Французский протекторат просуществовал еще год, — за этот год Париж смог добиться почетного мира и даже сотрудничества в области экономики, внешней политики и обороны. Власть постепенно перешла к султану, — в 1957, через год после отмены протектората, он провозгласил себя королем. «Все владения паши Марракеша конфискованы королевским указом!» — сообщили вскоре столичные газеты, однако Тхами эль Глауи это уже не могло волновать. Он скончался за несколько месяцев до конфискации, в возрасте 77 лет, в своем дворце, при всех титулах, и все еще во главе своей империи, — пусть и безнадежно трещавшей по швам. С ним пытались свести счеты и после смерти — в Марракеше толпа разгромила дворец паши, вымещая запоздалую злобу на всех, кто в нем еще оставался, будь то садовник, повар или шофер. Эпоха Глауи закончилась — почти одновременно с эпохой последних колониальных войн.
Наследники паши эмигрировали во Францию. Замок в Телуэте достался королевской семье, и многие ждали, что новые владельцы не оставят камня на камне от этого мрачного места, — но король не стал так грубо и мелочно сводить счеты. Да крепость давнего врага и не требовалось разрушать — оставленная без присмотра, от дождя и ветра она быстро превратилась в руины, поскольку представляла собой традиционный касбах…

Маленькие домики Телуэта толпились вокруг пустой неасфальтированной парковки для туристов. Кафе, обязательный прилавок с сувенирами — все выглядело мелким и незначительным на фоне высящихся на горизонте гор и причудливого лунного пейзажа перед ними. Сразу за домиками и огородами из бурой каменистой земли тут и там поднимались огромные глиняные зубы, — целая долина зубов, высоких, в три-четыре человеческих роста, или маленьких, едва по колено ребенку. На верхушках зубов гнездились аисты, снизу разросся корявый, покрытый колючками кустарник. Не сразу укладывалось в голове, что перед тобой не творение природы, а остатки разрушенных дождями и ветром от стен глинобитной твердыни Глауи. Их замок строился без всякого плана, стихийно — каждый владелец просто добавлял новые помещения по своему вкусу и потребностям. Первый камень заложили в 17 веке; через 200 лет, когда изобрели кино, и Глауи понадобился кинозал, замок был уже так велик, что ни хозяева, ни их тысячная свита не знали всех закоулков этого лабиринта. Частями Телуэт был раскошен как дворцы столичных вельмож, частями не отличался от деревенских глинобитных построек. Возводя новое, о старом нередко попросту забывали, и любопытный гость легко мог рядом с хоромами обнаружить развалины. С точки зрения классической архитектуры замок не был красив, в нем не было ни продуманности, ни стиля, ни изящества, — но за хаотичным нагромождением его укрепленных башен чувствовалась мрачная сила, природная, древняя как заснеженные вершины вокруг, как сам горный массив, из которого словно вырастали его красно-бурые грубо вылепленные стены. Недаром побывавший в этих местах в 1893 корреспондент лондонской «Таймс» уловил в суровой величавости замка сходство с Тауэром.

Абдулла, великий мастер договариваться, ловко пристроил нас для осмотра уцелевших еще построек замка к группе англичан с гидом. Гид, парень лет 20 в желтых бабушах, просторной черной джелябе и огромном тюрбане цветов самого яркого узбекского халата, уверенно повел группу по глиняному лабиринту, на весьма неплохом — наконец то! — английском рассказывая историю Телуэта и его обитателей. «Паша явно хотел показать свою власть и богатство. Он даже приказал покрыть крыши в замке особой зеленой черепицей — такую использовали только для королевского дворца, да еще для мечетей…» Вслед за тюрбаном мы ныряли в запутанные переплетения узких пыльных коридоров, проходили через внутренние дворики, заглядывали сквозь сводчатые арки в непонятные залы, тут и там перекрытые остатками пальмовых бревен — а потом сказалось проклятие фотографа. Фотограф на экскурсии подобен Тяни-Толкаю, — он разрывается между желанием услышать, что говорит гид, и желанием задержаться на минутку, чтобы запечатлеть это маленькое окошко за ажурной решеткой, ту тонкую розоватую башенку минарета на фоне гор, вон тех аистов на крыше… Убирая в кофр объективы, он обычно обнаруживает, что группы уже след простыл, впереди тупик, слева провал, а справа по коридору — не слишком надежная на вид лестница, уходящая куда-то в темноту. Когда из-за дощатой двери прямо мне в колени ткнулась пофыркивая бестолковая овечья морда, стало ясно — мы заблудились. Как всегда. Впору было звать на помощь, когда голос нашего гида послышался, наконец, сверху, из открытого окна: «Этот парадный зал начали украшать в 42 году, триста человек трудились над ним три года, но так и не закончили. Здесь представлены все традиционные виды украшений — мозаика, резьба по дереву, лаковая роспись…» Вперед, по пыльным ступенькам, дальше по длинному пустому коридору, через потемневшие от времени парадные двери, и — сезам откройся! Перед нами словно причудливая восточная миниатюра, возник залитый солнцем зал весь в радужных, как павлинье перо, мозаиках; яркие квадраты света и ажурные тени кованых оконных решеток лежали на полу как роскошный ковер; резной расписной потолок из благородного кедра точь-в-точь напоминал крышку волшебного сундука. И наш гид в своем гипертрофированно-восточном наряде тоже был как раз из этой сказки. «Все собрались — идем теперь на женскую половину. Там можно увидеть еще одно необычное украшение, — панно в честь каждой из четырех жен паши.» Направляясь вслед за желтыми бабушами, я обернулась, чтобы еще раз осмотреть зал. Когда весть о смерти паши достигла Телуэта, эти стены еще продолжали украшать, а значит, в них никто никогда так и не пировал. Интересно, успей паша созвать сюда гостей, оценили бы они его усилия, или сочли бы, что хозяин перегнул палку в своем желании их поразить, слишком уж все изукрасил, устроил такую пестроту, что гадаешь, от чего в глазах рябит — то ли вина выпито не в меру, то ли кальян слишком крепок, а может всему виной предложенный щедрым хозяином хваленый марокканский гашиш…

Денег за работу Али не взял — проводил группу до деревни, сфотографировался с желающими на память, и у двухэтажного домика с гордой вывеской «Maison Berberе» попрощался, так и не упомянув об оплате. Предложенную купюру вежливо, но решительно вернул, сообщив, что проводит экскурсии не ради заработка. «Горные деревни сейчас быстро пустеют, — объяснил Али, — работы для людей нет. Мелкое земледелие и ремесла больше не могут прокормить — дешевле и проще привезти все нужное из больших городов, даже из-за моря. Традиционные промыслы забываются — скоро некому станет сделать посуду для тажина или соткать ковер. Единственный выход — развивать туризм. Туризм даст людям заработок, и богатая берберская культура не исчезнет». Берберскую культуру, Berber culture, Али трогательно произносил на французский манер — «бербЕр культУр». «Мы рассказываем туристам про бербер культур, пропагандируем. Взять хотя бы берберские ковры — ведь таких ковров нигде больше нет. Вы их уже видели?» Сложный вопрос, — конечно ковры попадались нам на рынке, заманчиво развешанные по стенам магазинов и небольших лавочек, но агрессивная настойчивость продавцов всякий раз отбивала желание разглядеть их товар поближе, понять, что в нем особенного, — так что в итоге честнее было отвечать «нет». «Тогда вы удачно приехали, — обрадовался Али, — у нас в Maison Berbere как раз выставка ковров. Идемте, я сам вам все покажу…».

После яркого солнца глаза не сразу привыкли к приглушенному свету. В прихожей вдоль стен рядами громоздились окаменелости, от маленьких камешков с увековеченными в них рачками до огромных перегородчатых улиток. В зале среди разбросанных по полу полосатых подушек бродила флегматичная кошка, тоже полосатая. На крошечном столике в углу тускло поблескивал неизменный чайник в окружении стаканов для «бербер виски». И еще там были ковры — большие и маленькие, гладкие, шелковисто-прохладные на ощупь, покрытые рядами цветных узелков, и тяжелые, плотные, мохнатые как монгольский верблюд. Ковры, сложенные стопками по углам и стоящие смирно в рулонах вдоль стен. Красные, синие, желтые, с загадочными минималистскими узорами из переплетенных линий, квадратов и ромбов. Мама — как они были хороши! Их хотелось трогать, гладить, переворачивать на изнанку и рассматривать узелки — когда Али как фокусник начал разворачивать один ковер за другим, мы бросились ему помогать. «Все краски натуральные», объяснял Али, разворачивая золотисто-песочный ковер поверх изумрудно-зеленого, — «желтые нитки красят шафраном, красные паприкой, зеленые мятой. Для мохнатых ковров нитки берут шерстяные, а для гладких — кактусовые. У нас хлопок не растет, мы делаем нитки из кактуса. Называется кактусовый шелк — не хуже вашего хлопка». Сочинял на ходу, или правда? Край ковра в руке напомнил на ощупь не шелк и не хлопок — скорее гладкий бок джутового мешка, такого, из каких в детстве насыпали в магазинах тростниковый кубинский сахар. Мягкий прохладный бок — как раз для жаркого лета. «Их и стелют летом, шелковые ковры, а шерстяные — зимой», — Али уселся около разноцветной груды на корточки, жестикулируя как рассказчик на медине. «А еще бывают двусторонние ковры, одна сторона гладкая, а другая с ворсом. В берберских домах ведь едят на полу, а какая у нас еда вы сами видели: таджин, кус-кус… Попробуй убери за детьми с ворса жир и крошки! Ну а с гладкой стороны все смахнешь», — наш гид изобразил широкий, как у Василисы Прекрасной, взмах рукавом, — «и чисто. Про это даже поговорка есть: если бербер говорит, что „пора перевернуть ковер“, значит, пришло время обеда». «А узоры — узоры это отдельная история», — словно вспомнив, что не показал нам самого главного, Али вскочил и бросился к очередной стопке ковров в углу. Рыжее поле с лабиринтом черных и белых узелков… Синее поле с пестрыми наскальными рисунками то ли цветов, то ли птиц…Интересно, сколько может стоить такой небольшой гладкий коврик, — вряд ли дорого… Просто интересно, ничего такого — просто любопытно… Раскопки продолжались, пока на свет не появился наконец красный ковер с желто-белым орнаментом. «Вот этот рисунок, это что по-вашему? Квадратики какие-то, черточки — а на самом деле настоящее брачное объявление. Ищу доброго щедрого мужа, чтобы хотел иметь много детей, хлебосольный дом, чтобы ходил торговать с караваном, а в подарок привез золотых украшений… Не верите?» Али театрально прищурился, словно ожидая от нас бурного удивления, и после драматической паузы обвел на ковре загорелым пальцем нечто вроде схематично нарисованного жука: «Вот этот знак говорит, что ковер соткала девушка на выданье. А вот эта зубчатая линия — караван в пустыне. Пойдут родители жениха на базар, увидят ковер и поймут, где для их сына есть подходящая невеста…» Убедившись, что мы оценили находчивость берберской девушки, Али откинул ковер-объявление в сторону — а под ним прятался совсем небольшой золотистый коврик. Гладкое поле цвета гречишного меда обрамляла двойная дорожка выпуклых узелков, по углам коричневым и красным были вытканы четыре талисмана — такие, как продают в серебряных лавках на базаре, — и через каждый талисман проходил след каравана. Коврик не был ярче или роскошнее других — но он шел к моему дому, к любимому рыжему дивану, теплым солнечным пятнам на деревянном полу, к терракотовой вазе с букетом из высушенных листьев. Мысль еще не оформилась в моей голове, не выразилась словами, но безумный блеск в глазах уже ясно говорил — я хочу увезти это желтое чудо с собой. Весь Maison тут же пришел в движение — появившийся откуда ни возьмись напарник Али уже спешил к нам с «берберским виски», сам Али деловито разворачивал на полу видавший виды гроссбух, предлагая всем устраиваться кругом, появились непременные стеклянные стаканы и запах сладкого чая с мятой поплыл по комнате. Цену ковра Али написал в гроссбухе синей шариковой ручкой — наши друзья присвистнули, я тихо охнула, а муж со знанием дела покачал головой и вывел на следующей строке цифру вдвое меньше первой. «О, да ты настоящий бербер,» — в притворном удивлении прищелкнул языком Али и, посовещавшись с напарником, добавил в столбик еще одну цифру, слегка уступив от первого предложения.Мы тоже посовещались — и вписали в гроссбух сумму побольше второй, но существенно меньше третьей. Напарник Али занялся ковром — он встряхивал его, расправлял желтую бахрому по краям, стараясь показать товар лицом, а затем вытянул нитку и поджег ее от зеленой пластмассовой зажигалки. Нитка тихо тлела, легкий дымок поднимался к потолку, убеждая нас, что это и впрямь кактусовый шелк, а не синтетика. Столбик в гроссбухе все удлинялся. Али понемногу уступал, называя меня то газелью, то Фатимой, а мужа неизменно Мухаммедом, и всякий раз жалобно вздыхая, — но между его ценой и нашей все еще пролегала пустыня, и по этой пустыне день за днем мог идти караван. Пора было ставить точку — мы провели очередной раунд переговоров, и муж вписал в столбик последнюю цифру, обведя ее жирной линией. «Ковер хорош, но вот наша последняя цена,» — заявили мы владельцу бабушей, — «хочешь — продавай, не хочешь — извини: пора ехать». Али изобразил растерянность и замешательство. Мы изобразили решимость. Напарник почти натурально изобразил страдания души, разрывавшейся между жаждой наживы и симпатией к покупателю. Мы медленно поднялись с полосатых подушек и сделали небольшой шаг к двери. Серая кошка тоже поднялась и словно прощаясь, потерлась о мою ногу. Наконец и Али поднялся следом, словно в тяжелом раздумье, — и вдруг, решившись, махнул рукой и выдохнул: «Эх, что тут делать, если судьба — забирайте!» Напарник ловко свернул ковер, прихватив его по углам шпагатом, Али пересчитал деньги, и мы вышли наконец на свет, щурясь от вечернего уже солнца.

Абдулла ждал нас у машины — он понимающе взглянул на сверток у меня в руках, сел за руль и молча завел мотор. Пристраивая коврик в багажнике, мы ждали расспросов — до сих пор наш водитель никогда не упускал случая узнать, сколько мы заплатили за очередной сувенир. Услышав цену, Абдулла обычно прикидывал что-то в уме, высчитывал, рассудительно качал головой, и всякий раз дипломатично заявлял: «Good price». Но вот уже последние домики Телуэта скрылись в облаке пыли за поворотом, потом исчез из виду и сам поворот, а Абдулла все не интересовался исходом торга. Сверившись с путеводителем, я поняла почему — наша цена по сравнению со средней явно зашкаливала, и Абдулла знал это, даже не заглядывая в гроссбух. Ловкий торговец Али не придумал для нас этот спектакль, он просто в который раз разыграл его — не без помощи Абдуллы. Финал спектакля был известен заранее всем, кроме нас, — но Абдулла явно не испытывал по этому поводу угрызений совести. Так уж расположились Марокканские звезды, каждому в спектакле выпала своя роль, — а когда pазумный человек подчиняется воле звезд, другие разумные люди не держат на него за это обиды…

Уже темнело, когда наш джип преодолел последнюю колдобину, и впереди появилась наконец ровная полоса асфальтированного шоссе. Столб с указателями — одним на Телуэт, другим на Уарзазат и Аит-бин-Хадду, — промелькнул и исчез позади. Путешествие продолжалось.

Комментарий автора:…запах здесь был такой, что спасительные пучки мяты вообще не стоило отнимать от носа. «Голуби делают шит, тоже много-много, — наш проводник развел руки в стороны, показывая, как упомянутый продукт жизнедеятельности голубей толстым слоем покрывает в горах все вокруг, — а горцы его собирают и меняют на шерсть. Дальше этот шит заливают водой и кладут в него кожи.» Так вот чем пахло в красильнях — этот ужасный запах создавали свежие шкуры, замоченные в растворе голубиного помета!

Страницы: Предыдущая 1 2

Статья разбита на нескольких частей. Читайте следующую часть

| 22.11.2005 | Источник: 100 дорог |


Отправить комментарий